Современный психоанализ

Современный психоанализ. Терапевтические цели психоанализа

ВВЕДЕНИЕ

Психоанализ возник как терапевтическая процедура, и в этом качестве он в основном известен и сейчас. Поэтому вызывает удивление относительно небольшой объем литературы, посвященной механизмам достижения терапевтических результатов в психоанализе. За последние тридцать-сорок лет собрано большое количество данных, которые проливают свет на характер человеческой психики и на то, как она работает; кроме того, значительный прогресс достигнут в решении проблем классификации этих данных и определения их места среди обобщенных гипотез или научных законов. Тем не менее многие не решались применить эти открытия к самому терапевтическому процессу. У меня сложилось ощущение, что подобные колебания являются основной причиной того, почему многие дискуссии по практическим вопросам аналитической техники не привели нас к какому-то определенному решению. Как можем мы, например, прийти к общему мнению по таким сложным вопросам, как «должны ли мы давать глубокую интерпретацию» и «в каких случаях нужно давать глубокую интерпретацию», если мы даже не имеем четкого представления о том, что означает сам термин «глубокая интерпретация» и в нашем распоряжении нет ни четко сформулированного понятия «интерпретация», ни точного знания об ее характере и влиянии на наших пациентов?

Я полагаю, что мы много выиграем от решения подобных проблем. Если мы будем лучше представлять себе ход терапевтического процесса, у нас будет реже возникать чувство полного непонимания, которого, к счастью, удается избежать некоторым аналитикам. Помимо этого в аналитическом движении будет раздаваться меньше голосов в пользу резких изменений обычной технической процедуры (изменений, сила которых заключается главным образом в их непонятном отношении к аналитической терапии). Данная статья представляет собой пробную попытку подступиться к этой проблеме, и хотя после ее прочтения может возникнуть впечатление, что мои выводы не являются бесспорными, я буду вполне удовлетворен, если мне удастся хотя бы привлечь внимание к злободневности самой проблемы. Прежде всего мне хотелось бы обратить внимание на то, что данная статья не является практическим обсуждением психоаналитической техники, она имеет лишь теоретическое значение. В качестве сырого материала я выбрал различные процедуры, которые (несмотря на их значительные отличия друг от друга) можно отнести к «ортодоксальному» психоанализу, и различные результаты их применения по данным наблюдений. Я излагаю здесь гипотезу, при помощи которой пытаюсь объяснить, почему эти различные процедуры приводят к определенным результатам. Если моя гипотеза о характере терапевтической работы в психоанализе является правильной, то из этого следуют некоторые выводы, которые могут послужить в качестве критериев оценки эффективности каждой отдельно взятой процедуры.

 

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Мне могут возразить, что я преувеличил новизну темы своей статьи '. «В конце концов, — скажут мои оппоненты, — основные принципы терапевтической работы в ходе анализа известны нам уже давно». Я целиком и полностью согласен с этим и поэтому в начале статьи предлагаю краткий обзор существущих концепций терапевтической работы. Для этого я должен вернуться в прошлое — к периоду с 1912-го по 1917-й год. За эти годы Фрейд в нескольких статьях о технике 2, а также в двадцать седьмой и двадцать восьмой частях своих «Лекций по введению в психоанализ» изложил основные взгляды на терапевтическую сторону психоанализа.

«АНАЛИЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ»

Характерной особенностью этого периода является систематическое применение метода «анализа сопротивлений». Уже тогда этот метод не был новинкой — он основывался на идеях, которые уже долгое время имплицитно присутствовали в психоаналитической теории, в частности на одном из ранних представлений Фрейда о функции невротических симптомов. Согласно его точке зрения (возникшей на основе исследования истерии) функция невротического симптома состоит в защите личности пациента от неприемлемой для нее бессознательной тенденции мышления и в то же время в некотором удовлетворении этой тенденции. Из этого следовало, что при исследовании аналитиком бессознательной тенденции, ее раскрытии и информировании пациента о ней (то есть когда он делает бессознательное сознательным) исчезает raison d'etre симптома и, соответственно, сам симптом. При этом возникают две трудности: прежде всего обнаруживается, что часть психики пациента препятствует этому процессу и оказывает сопротивление аналитику, когда последний пытается раскрыть бессознательную тенденцию. Легко догадаться, что это та же самая часть психики пациента, которая ранее отвергла бессознательную тенденцию и тем самым способствовала появлению данного симптома. Во-вторых, даже если удастся преодолеть это препятствие, и аналитик сможет сделать вывод о характере этой бессознательной тенденции, привлечь к ней внимание пациента и предоставить ему исчерпывающую информацию о ней, то и в этом случае чаще всего не удается справиться с симптомом. Осознание этих трудностей имело большое теоретическое и практическое значение. В теоретическом плане стало очевидным, что пациент неоднозначно осознает бессознательную тенденцию: он может получить от аналитика интеллектуальное представление о ней, не осознавая ее «реально».

Для объяснения данного явления Фрейд прибег к образной аллегории. Он представил психику в виде карты. Первоначальная бессознательная тенденция находилась в одной области этой карты, а новая информация о ней, сообщаемая пациенту аналитиком, — в другой. Лишь в том случае, если оба эти впечатления можно было «собрать вместе» (независимо от того, что при этом имелось в виду), бессознательная тенденция «реально» становилась сознательной. Этому препятствовала сила внутри пациента, своего рода барьер, очевидно, то же самое «сопротивление», которое противодействовало попыткам аналитика исследовать бессознательную тенденцию и способствовало возникновению симптома. Преодоление этого сопротивления было важной предпосылкой «реального» осознания пациентом бессознательной тенденции. В этом месте появлялся и практический результат: наша главная задача как аналитиков заключается не столько в исследовании данной бессознательной тенденции, сколько в устранении оказываемого пациентом сопротивления.

 
Но как же нам выполнить эту задачу? Посредством того же самого процесса исследования и объяснения, который мы уже применяли в отношении бессознательной тенденции. Теперь нам уже не мешают те трудности, которые были раньше, потому что силы, поддерживающие вытеснение, несмотря на их частично бессознательный характер, не принадлежат бессознательному в системном смысле: они являются частью Эго пациента, которое сотрудничает с нами, и тем самым являются более доступными для нас. Тем не менее существующее состояние равновесия не будет нарушено- Эго не придется заниматься требуемым от него повторным приспособлением к действительности, если при помощи нашей аналитической процедуры мы сможем найти в себе свежие силы.
 

На какие же силы мы можем при этом рассчитывать? Во-первых, на стремление пациента к выздоровлению, которое заставило его пройти анализ. Кроме того, мы можем привести ему и некоторые разумные соображения: мы можем заставить его понять структуру своего симптома и мотивы отторжения бессознательной тенденции. Мы можем указать на тот факт, что эти мотивы устарели и являются неприемлемыми; они были разумными, когда пациент был ребенком, а теперь, когда он стал взрослым, они потеряли свой смысл. Мы можем, наконец, сказать о том, что его первоначальное решение своей трудности привело к возникновению заболевания, в то время как в предлагаемом нами решении содержится путь к выздоровлению. Подобные мотивы могут способствовать тому, что мы заставим пациента прекратить сопротивления; тем не менее решающий фактор находится совсем в другом месте. Все мы хорошо знаем, что этим фактором является перенос. Теперь я должен вкратце напомнить о главных идеях Фрейда в отношении переноса в рассматриваемый период.
 

Прежде всего я хотел бы сказать, что, несмотря на то, что Фрейд с самого начала обратил внимание на двойственный характер переноса (его положительное и отрицательное значение), о негативном переносе знали и говорили намного меньше, чем о позитивном. Причина этого, несомненно, заключается в том, что интерес к разрушительным и агрессивным импульсам возник сравнительно недавно. Перенос в основном считали явлением либидинозного характера; говорили, что у каждого человека имеется определенное число неудовлетворенных либидинозных импульсов, и когда перед ним появляется новый человек, эти импульсы уже готовы прикрепиться к нему. Таким образом, перенос рассматривался как универсальное явление. У невротиков из-за ненормально большого количества подвижного либидо тенденция к переносу является более выраженной, а особые условия аналитической ситуации могут еще больше усилить ее. Необходимой дополнительной силой, вынуждающей Эго прекратить сопротивления, отменить процесс вытеснения и принять новый способ решения своих старых проблем, является, несомненно, чувство любви пациента к аналитику. Этот инструмент, без которого невозможно достичь терапевтических результатов, с самого начала считался нормальным явлением: фактически это была хорошо знакомая сила внушения, которая якобы уже давно была оставлена. Теперь ее использовали по-другому, совершенно противоположным образом: до появления анализа ее применяли для усиления вытеснения, а после его возникновения — для преодоления сопротивления Эго, то есть для прекращения вытеснения.
Ситуация все больше усложнялась по мере увеличения наших знаний о переносе.

Прежде всего оказалось, что переносимые чувства могут быть разными: помимо любви среди них присутствовало еще и чувство враждебности, которое, естественно, не оказывало поддержки усилиям аналитика. Помимо открытия враждебного переноса оказалось, что либидинозные чувства также делятся на две группы: дружественные и нежные чувства, которые могут стать сознательными, и чисто эротические чувства, которые, как правило, остаются бессознательными. Когда эти последние чувства становились слишком сильными, они начинали активизировать вытесняющие силы Эго и таким образом усиливали его сопротивления вместо того, чтобы уменьшить их. Тем самым они способствовали возникновению состояния, которое было нелегко отличить от негативного переноса. Помимо всего прочего возникала проблема степени влияния суггестивных методов лечения. Не угрожал ли перенос таким образом навсегда поставить пациента в зависимость от аналитика?

Все эти трудности были преодолены благодаря открытию того факта, что перенос можно анализировать. Его анализ, естественно, стал в скором времени важнейшей частью лечебного процесса. Его корни в вытесненном бессознательном оказалось возможным сделать сознательными точно так же, как и любой другой вытесненный материал, — заставляя Эго прекратить свои сопротивления. В том, что силой, используемой для разрешения переноса, был сам перенос, не было никакого противоречия. После того как его делают сознательным, у него исчезают неуправляемые, детские, постоянно присущие ему характеристики и он становится похожим на любой другой вид «реального» человеческого взаимоотношения. Правда, скорее всего, необходимость в постоянном анализе переноса возникла под влиянием другого открытия — открытия постепенно усиливающегося стремления переноса к «поглощению» анализа. Все большая часть либидо пациента сосредотачивается на его отношении к аналитику, первоначальные симптомы пациента лишаются своего катексиса, и вместо них возникает искусственный невроз, который Фрейд назвал «неврозом переноса». Первоначальные конфликты, которые привели к возникновению невроза, переносятся на отношение к аналитику. Это неожиданное событие не является неудачей, как может показаться на первый взгляд, но на самом деле оно заключает в себе большие возможности.

Вместо того чтобы наиболее эффективно работать с конфликтами далекого прошлого с предопределенным исходом, связанными с исчезнувшими обстоятельствами и мумифицированными личностями, мы оказываемся в актуальной современной ситуации, в которой мы и пациент являемся главными действующими лицами и развитие которой, по крайней мере отчасти, находится под нашим контролем. Если нам удастся сделать так, что в этом возрожденном переносом конфликте пациент вместо своего старого решения выберет новое, в котором на смену примитивному и неадаптивному методу вытеснения придет модель поведения, более соответствующая реальности, то в этом случае даже после прекращения анализа он никогда не будет страдать от прежнего невроза. Решение трансферентного конфликта одновременно подразумевает решение детского конфликта, новым изданием которого он является. «Это изменение, — пишет Фрейд в своих «Лекциях по введению в психоанализ», — становится возможным в результате изменений в Я, которые являются последствием внушения со стороны аналитика. Я расширяется за счет бессознательного при помощи интерпретации, которая делает бессознательный материал сознательным. Под влиянием воспитания Я примиряется с либидо, и его заставляют дать либидо некоторое удовлетворение. Его страх перед требованиями своего либидо уменьшается благодаря приобретенной им новой способности расходовать некоторую часть либидо в процессе сублимации. Чем больше курс лечения соответствует этому идеальному описанию, тем значительнее будет успех психоаналитической терапии». Я привел эти слова Фрейда для того, чтобы показать, что в то время, когда он писал их, он уже понимал, что в психоанализе решающим фактором терапевтической работы является внушение со стороны аналитика, воздействующего на Эго пациента с целью сделать его более толерантным к либидинозным тенденциям.

Современный психоанализ. Психотерапевтическая интерпретация в психоанализе

Что же такое интерпретация, и каким образом она работает? Мы знаем о ней очень мало, однако это не является препятствием для практически всеобщей веры в ее исключительную эффективность в качестве нашего оружия: нужно признать, что интерпретация обладает многими качествами волшебного оружия. Это, без сомнения, чувствуют и многие пациенты. Некоторые из них часами высказывают свои собственные интерпретации, часто носящие оригинальный, яркий и правильный характер. Другие получают непосредственное либидинозное удовлетворение от выслушивания интерпретаций, и у них может возникнуть своего рода наркотическая зависимость по отношению к ним. В неаналитических кругах интерпретацию обычно считают чем-то нелепым или опасным. Последнее мнение разделяют и некоторые аналитики. Это стало особенно заметным по реакции психоаналитических кругов на идею Мелани Кляйн о сообщении интерпретаций маленьким детям. Тем не менее я думаю, что правильнее было бы сказать, что аналитики склонны считать интерпретацию исключительно сильным средством как для хороших, так и для плохих целей. Я говорю сейчас о наших чувствах по отношению к интерпретации, а не о наших соображениях о ней, основанных на опыте.

 Существует, по-видимому, немало оснований для мнения о том, что наши чувства искажают наши основанные на опыте суждения. В любом случае многие из этих суждений внешне выглядят противоречивыми. Их противоречивость не всегда объясняется их происхождением из различных школ: иногда противоположные суждения высказывает один и тот же человек. Нам говорят, что если мы даем интерпретацию слишком рано или быстро, то рискуем потерять пациента, а если она не будет носить быстрый и глубокий характер, мы также потеряем его, что интерпретация может «освободить» неуправляемые и невыносимые для пациента вспышки тревоги и она же является единственным способом научить пациента справляться с этими неуправляемыми вспышками, потому что «освобождает» их, что интерпретация должна всегда опираться на материал в точке его осознания, но наиболее сильными интерпретациями являются глубокие интерпретации. «Будьте осторожны с применением интерпретаций!» — скажет один; «когда у тебя возникли сомнения, используй интерпретацию!» — скажет другой. Тем не менее, несмотря на то, что во всем этом очень много путаницы, я не думаю, что все эти точки зрения являются совершенно несовместимыми: разные части подобных рекомендаций могут относиться к совершенно разным обстоятельствам и случаям, а термин «интерпретация» может употребляться в них в разных значениях.

 
Дело в том, что термин «интерпретация» действительно имеет несколько значений. В конце концов, он, возможно, является лишь синонимом уже знакомой нам старой фразы — «делать бессознательное сознательным», и он заключает в себе всю двусмысленность этой фразы. Одно из возможных значений этого термина можно сравнить с набором интерпретаций в случае, когда вы даете немецко-английский словарь человеку, который совсем не владеет немецким. Я думаю, что в своей недавней статье Бернфельд рассматривал интерпретацию именно в таком значении (Bernfeld 1932). Подобные дескриптивные интерпретации, естественно, не имеют отношения к нашей сегодняшней теме, поэтому я спокойно продолжу, насколько это в моих силах, поиск определения для особого вида интерпретации, которая кажется мне главным инструментом психоаналитической терапии и которую я для удобства назову «мутационной» интерпретацией.

 
Прежде всего я вкратце скажу, что я имею в виду под термином «мутационная» интерпретация, оставив подробности для последующего описания. В качестве поясняющего примера я использую интерпретацию враждебного импульса. Аналитик своей властью вспомогательного Супер-Эго (носящей весьма ограниченный характер) разрешает пациенту, чтобы небольшая часть энергии Ид последнего стала сознательной. Поскольку аналитик также является объектом импульсов Ид пациента, эти импульсы, переходящие теперь в сознание, становятся сознательно направленными на аналитика. Это критическая точка процесса. Если все будет хорошо, то Эго пациента осознает несоответствие между агрессивным характером своих чувств и истинным характером аналитика, поведение которого не похоже на поведение «хороших» или «плохих» архаических объектов пациента. То есть пациент осознает разницу между архаическим воображаемым объектом и реальным внешним объектом. Интерпретация теперь принимает мутационный характер, так как она пробивает брешь в невротическом порочном круге: пациент, осознавая отсутствие агрессивности у реального внешнего объекта, сможет уменьшить свою собственную агрессивность; поэтому новые интроецируемые им объекты уже будут менее агрессивными, а значит, соответственно снизится и агрессивность его Супер-Эго. В результате пациент одновременно получает доступ к своему детскому материалу, который переживается им во взаимоотношениях с аналитиком.

Вот в чем состоит процесс мутационной интерпретации. Вы увидите, что согласно моей концепции, этот процесс распадается на две фазы. Мне не хотелось бы заранее делать вывод о том, следуют ли друг за другом эти фазы в качестве частей одного процесса или они совсем не связаны между собой. Для удобства описания легче рассматривать их как следующие друг за другом компоненты единого процесса: в этом случае в первой фазе пациент осознает количество энергии Ид, направленное на аналитика, во второй фазе пациент осознает, что эта энергия Ид направлена на архаический воображаемый объект, а не на реальный.

Я не пытаюсь в данном случае описывать процесс в правильных метапсихологических терминах. С точки зрения Фрейда, например противопоставление сознательного и бессознательного относится, строго говоря, не к самим инстинктивным побуждениям, а лишь к идеям, которые являются их репрезентантами в психике. Тем не менее, ради упрощения проблемы, я все время говорю в статье «сделать импульсы Ид сознательными».

Первая фаза мутационной интерпретации — та, в которой часть отношения Ид пациента к аналитику становится сознательной благодаря выполнению аналитиком роли вспомогательного Супер-Эго, — носит сама по себе сложный характер. В классической модели интерпретации пациент сначала осознает напряжение в своем Эго, затем работу вытесняющего фактора (то, что его Супер-Эго угрожает ему наказанием) и лишь потом импульс Ид, который вызвал протест со стороны Супер-Эго и тем самым способствовал нарастанию беспокойства в Эго. Это классическая схема. В действительности аналитик работает сразу во всех трех направлениях, или эти этапы сменяют друг друга в различной последовательности. В один момент перед пациентом во всей своей беспощадности предстает небольшая часть его Супер-Эго, в другой раз он узнает о прогрессирующей беззащитности своего Эго, затем его внимание может быть направлено на попытки возмещения ущерба — компенсацию своей враждебности.

В некоторых случаях часть энергии Ид может быть направлена на то, чтобы проложить свой путь через остатки уже ослабленного сопротивления. У всех этих операций есть тем не менее одна общая черта: они являются небольшими по своему размаху, поскольку в основе мутационной интерпретации лежит принцип минимальной дозы. Постепенный характер изменений у пациента в процессе анализа — это, по-моему, общеизвестный клинический факт; внезапные и значительные изменения мы склонны объяснять влиянием суггестивных, а не психоаналитических, процессов. Постепенный характер изменений под влиянием психоанализа можно объяснить, если в соответствии с моей теорией считать эти изменения результатом сложения огромного множества крошечных шагов, каждый из которых равен одной мутационной интерпретации. Незначительность каждого шага в свою очередь вытекает из самого характера аналитической ситуации, так как при каждой интерпретации происходит высвобождение некоторого количества энергии Ид, и, как мы сейчас увидим, если количество высвобождаемой энергии слишком велико, то при этом нарушается нестабильное состояние равновесия, которое дает возможность аналитику функционировать в качестве вспомогательного Супер-Эго пациента. Тем самым вся аналитическая ситуация ставится под угрозу, так как высвобождение энергии Ид происходит лишь в том случае, когда аналитик выполняет роль вспомогательного Супер-Эго.

 
Давайте рассмотрим подробнее, к каким последствиям приведут попытки аналитика сделать за один раз сознательным слишком большое количество энергии Ид '. При этом или не произойдет ничего опасного, или результат подобных действий может оказаться непредсказуемым, но мутационная интерпретация в любом случае окажется неэффективной. В первом случае (в котором попытки аналитика не повлекли за собой никаких последствий) сила аналитика как вспомогательного Супер-Эго будет недостаточной для осуществления задачи, которую он себе поставил. Это может произойти по двум причинам: например, оттого, что импульсы Ид, которые он пытался обнаружить, не были в тот момент достаточно активными (в конечном счете возникновение импульсов Ид зависит от двух факторов — не только от разрешения Супер-Эго, но и от активности самого импульса — степени его катексиса). Подобная вещь может стать одной из причин негативной, но сравнительно безвредной, реакции на интерпретацию. Существует, однако, еще одна причина: несмотря на активность импульса Ид, сила вытеснения у пациента (степень вытеснения) может быть слишком велика, чтобы позволить его Эго прислушаться к убедительному голосу вспомогательного Супер-Эго. В этом случае мы сталкиваемся с ситуацией, динамически идентичной следующей из рассматриваемых нами ситуаций, но отличающейся от нее в экономическом плане.

В этой следующей ситуации пациент соглашается с интерпретацией, то есть позволяет импульсу Ид войти в свое сознание, но при этом его сразу же охватывает тревога. Эта тревога может проявиться у него в виде приступа, в виде признаков «настоящего» гнева на аналитика с полным отсутствием инсайта или в прерывании им анализа по своей инициативе. В любом случае аналитическая ситуация будет прервана, по крайней мере на некоторое время. Пациент при этом будет вести себя, как загипнотизированный человек, который, получив от гипнотизера приказание выполнить слишком непонятное для своего сознания действие, прекращает гипнотические отношения и пробуждается от транса. Это состояние, которое проявляется в том случае, когда пациент реагирует на интерпретацию подлинной вспышкой тревоги или одним из ее эквивалентов, может носить и латентный характер (если пациент не реагирует на интерпретацию). Этот последний случай может быть более скрытым, чем первый, потому что он замаскирован и может иногда быть следствием избыточной интерпретации (хотя при этом значительную роль играют и другие факторы, прежде всего характер невроза пациента). Я приписал эту угрозу прекращения аналитической ситуации избыточной интерпретации, однако было бы более правильным приписать ее недостаточной интерпретации, потому что все происшедшее стало следствием отсутствия второй фазы интерпретации — фазы, в которой пациент осознает, что его импульс направлен на архаичный воображаемый объект, а не на реальный объект.

Современный психоанализ. Заметки по теории агрессии

ВВЕДЕНИЕ


Интерес к проблемам, связанным с агрессией, возник у Фрейда не сразу, однако когда он появился, Фрейд с трудом мог понять, почему этого не произошло раньше (Freud 1932). Фрейд считал, что причиной подобной задержки было его собственное «сопротивление», но для понимания истинной причины нам следует рассмотреть некоторые факторы, которые способствовали формированию его окончательных взглядов.


Многовековая религиозная традиция, в которой постоянно говорилось о дихотомии любви и ненависти, а также работы Ницше, по-видимому, не оказали влияния на его взгляды. В основном он полагался на свои собственные методы, на постоянную связь клинических данных с теорией. Основную часть своей теории агрессии он создал в период с 1911-го по 1926-й год, во время пересмотра своей основной концепции.


Точкой отсчета для Фрейда при этом стали его ранние открытия и гипотезы, касающиеся характера инстинктивных влечений. В своей первой теоретической работе по этому вопросу (в «Трех очерках по теории сексуальности», Freud 1905) он в основном говорит о развитии сексуальности и о трансформации психической энергии, связанной с сексуальным побуждением, то есть о трансформации либидо. Импульсы агрессивного характера — проявления разрушительности или жестокости — он считал компонентами сексуальности, «ее примесью и отражением ее стремления к господству, биологическое значение которой состоит в необходимости преодоления сопротивления сексуального объекта при помощи каких-то иных действий, нежели правила хорошего тона» (с. 22). Таким образом, он считал агрессивные побуждения производными «влечения к овладению» (Bemdcbtigungstrieb). Это предположение оставалось в силе в течение десяти лет. За это время было накоплено достаточное количество клинических данных о важности агрессивных побуждений на разных фазах либидинозного развития (в основном благодаря работам Фрейда и Абрахама).

Здесь и в дальнейшем мы заменяем слово «инстинкт», используемое в большинстве переводов работ Фрейда на английский язык, а также в работах многих авторов, на «влечение» или «инстинктивное влечение». О причинах этой замены будет говориться ниже.

 
Если в 1905 году Фрейд утверждал, что анализ «влечения к овладению» «еще практически не разработан», то десять лет спустя (в статье «Влечения и их судьбы») он уже высказал предположение, что «влечение к овладению» из-за его связи с другими влечениями, служащими интересам самосохранения, является частью влечений Эго, а агрессивные побуждения находятся «среди его важнейших составных элементов» (Bibring 1914).


В дальнейшем после введения Фрейдом в оборот таких структурных понятий, как Эго, Ид и Супер-Эго, это мнение уже не выглядело бесспорным. Эго, то есть психическая организация, ориентированная на внешний мир, управляющая синтезом конфликтов, подвижностью, восприятием и мыслями, уже не могло обладать своими собственными влечениями, особенно после того, как влечения стали считаться всеобщей движущей силой, связанной с жизненной подструктурой личности (с Ид). (Bibring 1914; Loewenstein 1940; Hartmann 1948). О том, что точка зрения, согласно которой агрессивные импульсы представляют собой лишь элемент «влечения к овладению», не соответствовала действительности, говорили и некоторые клинические наблюдения. Представлялось целесообразным определить различия между типами овладения: одни из них частично были связаны с отдельными функциями Эго, другие выступали как проявление, а не источник агрессии. Поэтому напрашивался вывод о том, что агрессивные импульсы представляют собой проявления независимого, первичного (врожденного) агрессивного или разрушительного влечения.

Трудно переоценить тот стимулирующий эффект, который оказала эта теория. Хорошо известные клинические явления неожиданно предстали в новом свете. Влияние этой новой точки зрения распространилось на все области деятельности психоаналитиков, даже на терапевтическую технику. Особенно плодотворное влияние она оказала на исследование психозов и других явлений регрессивного характера, а также на исследование проблем младенческого и детского развития.


Еще не все понимают близкую связь между изменившейся точкой зрения Фрейда на психический аппарат и его структуру и его теорией о существовании двух первичных влечений — либидинозного и агрессивного. Несомненно, это происходит по той причине, что гипотеза Фрейда имела двойное значение: он высказал в ней новые взгляды на психическую структуру и существование двух первичных влечений и в то же время затронул проблему биологического значения последних, связав их со стремлениями к жизни и смерти.

В данной статье мы не стремимся отыскать причины, подтолкнувшие Фрейда к расширению содержания его гипотезы, или обсудить значение его взглядов на «инстинкты жизни и смерти» для унификации психоаналитических теорий. Мы считаем, что по крайней мере часть рассуждений, на которых основывалась гипотеза Фрейда в его монографии «По ту сторону принципа удовольствия», имеет отношение к обсуждаемым проблемам и, вероятно, к решению этих проблем в рамках биологии (может быть, при помощи биологов-экспериментаторов). Вообще сам круг проблем, который, по нашему мнению, относится к задачам биологии в узком смысле слова, лишь отдаленно связан с проблемами, затронутыми в данной статье. Гипотеза о существовании влечений к жизни и смерти не может «объединить вместе» существующие теории или формулиро-вать новые, по крайней мере, если ограничиться (как это делаем мы) гипотезами, которые можно сейчас или в обозримом будущем проверить эмпирическими методами — при помощи данных клинических наблюдений, новых исследований или экспериментов в области нормальной психологии и патопсихологии. Поэтому мы не станем обсуждать здесь биологические рассуждения Фрейда, и все, что будет сказано дальше о природе агрессивных влечений, не связано с его гипотезой, согласно которой проявления агрессии по отношению к внешнему миру представляют собой экстернализацию «инстинкта смерти».

Ряд психоаналитиков, например Фенихель в своей «Общей теории неврозов», придерживается несколько иных взглядов. Он и некоторые другие авторы, по-видимому, испытывают определенный дискомфорт от далеко идущих конструкций Фрейда, особенно когда речь идет об «инстинкте смерти». Подобный дискомфорт в психологической теории возник, вероятно, из-за проникновения в нее рассуждений биологического характера. Авторы, испытывающие неудобство от выхода взглядов Фрейда за пределы психологии, не согласны также с постулированием существования первичного влечения к агрессии или разрушению. Мы, напротив, считаем, что гипотеза об этом первичном влечении находится в полном соответствии с психоаналитической теорией. Те же, кто, наоборот, стремится буквально использовать взгляды Фрейда на эрос и танатос для анализа психологических явлений, используют рассуждения биологического характера там, где не надо. По этой причине они не уделяют особого внимания значению первичных агрессивных наклонностей для психоаналитической теории.


Целью написания данной статьи как раз и является обсуждение последней проблемы. Мы поставили перед собой задачу выяснить психоаналитическое значение некоторых выводов из гипотезы Фрейда. При этом мы не стремимся к упрощению наших теоретических конструктов, как бы некоторые ни хотели этого. Нас не смущает тот факт, что некоторые наши высказывания, служащие для объяснения конкретных явлений (явлений, которые другие теории не смогли объяснить) могут показаться усложнением психоаналитической теории. Как и в предыдущих статьях, мы не заинтересованы в теоретическом объяснении ради самого объяснения. Мы хотим сблизить психоаналитическую теорию с эмпирическими данными с целью облегчить доказательство или опровержение будущих гипотез.
При изложении наших взглядов мы будем в основном сравнивать агрессию с либидо: во-первых, потому, что теория уделяет проблемам, связанным с либидо, больше внимания, чем проблемам, связанным с агрессией; во-вторых, по той причине, что для понимания некоторых затронутых в статье проблем нужно принять во внимание основные положения о сущности инстинктивных влечений.

Сравнение либидо с агрессией начинается с проблем терминологического характера: мы противопоставляем агрессивные импульсы сексуальным импульсам в широком смысле слова (в том виде, как последние представлял себе Фрейд). Термином «либидо» мы обозначаем лишь энергию сексуальных импульсов: на энергию агрессивных импульсов он не распространяется. Хотя в прошлом для обозначения энергии агрессивных импульсов уже предлагались два термина (мортидо, деструдо) ', мы назвали ее «агрессией». Мы надеемся, что в контексте будет понятно, где об агрессии говорится как о влечении и где — как об энергии этого влечения.

Современный психоанализ. Заметки по теории агрессии. Часть 2.

ГЕНЕТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ


До этого мы обсуждали свойства агрессивных и либидинозных импульсов, не касаясь проблем развития личности, так как взаимоотношение между динамическими и генетическими теориями в психоанализе носит настолько сложный характер, что отдельное обсуждение этих проблем является очень трудной задачей. Мы часто считаем нужным хотя бы косвенно упомянуть о генетических аспектах или прервать наше обсуждение в том месте, где оно устремляется в область развития. Ниже мы изложим свои взгляды на эти аспекты, расширяя рамки нашего обсуждения и пытаясь исследовать связи агрессивных и либидинозных влечений с определенными критическими проблемами, особенно проблемами раннего детства. Мы не сможем, однако, придерживаться при этом строгой хронологической последовательности и скорее будем использовать проблемы генетического характера в качестве основы нашего обсуждения.


Мы начнем с гипотезы о существовании недифференцированной фазы психической структуры '. В этой фазе проявления либидо и агрессии очень трудно или совершенно невозможно отличить друг от друга. Тем не менее наблюдение за новорожденными и младенцами, несомненно, дает нам возможность выявить различия между проявлениями удовольствия и неудовольствия различной степени. Эти проявления являются частью процесса, в ходе которого происходит постепенная дифференциация между «я» и «не-я». По мнению Фрейда (1915), ранняя стадия этого процесса дифференциации, по-видимому, связана с восприятием удовольствия и неудовольствия, и существует тенденция относить неудовольствие к «не-я», а само удовольствие — непосредственно к «я».

 
Эта гипотеза позволит нам добиться более глубокого понимания наиболее ранних стадии экономики агрессии. У младенцев мы обнаруживаем стремление к уклонению от внешних стимулов и предполагаем, что это уклонение
является признаком боли или неудовольствия. В последующих проявлениях агрессии присутствует, возможно, тот же самый механизм '. В недифференцированной фазе агрессия (а также либидо), скорее всего, сосредотачиваются в «я». Наблюдаемые нами двигательные разрядки, которые мы привыкли считать разрядками агрессии, в данной фазе развития младенца не направлены против организованного мира. При нынешнем состоянии наших знаний мы не можем ответить на вопрос, имеют ли место в этой фазе акты действительного или «подлинного» саморазрушения, или наблюдаемые деструктивные действия младенца, такие, как причинение вреда самому себе (когда он, например, царапает себя), можно объяснить тем, что в этот период еще отсутствует дифференциация между собой и внешним миром, а неудовольствие или боль не воспринимаются как сигналы опасности из-за недостаточных знаний о телесном «я» (представленных в образе тела). Кроме того, на основании аналитического материала можно предположить, что тенденции к саморазрушению существуют уже в раннем возрасте.

 
В обоих случаях, то есть в гипотезе о существовании ранних склонностей к саморазрушению (Riviere 1936) и в гипотезе о том, что на ранней фазе мы сталкиваемся с беспорядочной разрядкой определенного количества агрессии, локализация неудовольствия вне самого тела вызывает катексис источника неудовольствия посредством агрессии. Этот процесс повторяется в течение жизни, и он будет играть важную роль в наших последующих рассмотрениях экономики агрессии2. Этот катексис затем выводит агрессию из «я» и защищает «я». Тем не менее как уже говорилось выше, подобная точка зрения имеет под собой основание лишь при условии слабой дифференциации психического аппарата, то есть до тех пор, пока не произошла нейтрализация агрессивной энергии в Эго и Супер-Эго.

 
Фрейд (1914) частично объяснял процесс трансформации нарциссизма в либидинозный катексис внешнего мира тем, что застой нарциссического либидо в «я» в случае превышения определенной величины переживается как неудовольствие. Мы полагаем, что аналогичная гипотеза в отношении агрессии имеет под собой еще больше оснований.
Описанный здесь процесс можно считать главным источником того, что на следующей стадии развития превращается в «плохой объект». Сопутствующие этому процесс соотнесения удовольствия с определенным источником, находящемся в «не-я», и либидинозный катексис этого источника приводят к появлению на последующей стадии развития «хорошего объекта».

Говоря о последующей фазе развития, мы пытаемся решить очень сложную проблему. Каждый шаг в образовании объекта соответствует определенной фазе психической дифференциации. Степень этой дифференциации определяется зрелостью аппарата, который впоследствии подпадает под контроль со стороны Эго, а также переживаниями, которые структурируют психический аппарат. По этой причине оба процесса (дифференциация психической структуры и отношение «я» к внешним объектам) являются взаимозависимыми, и эта взаимозависимость носит диалектический характер.
Экономическая функция внешнего источника неудовольствия не исчерпывается, однако, его функционированием в качестве катализатора, то есть разрядкой энергии потенциально саморазрушительного характера под влиянием существования этого источника. Мы неизбежно приходим к выводу о том, что сам факт разрядки агрессивного напряжения служит источником удовольствия. Таким образом, то, что начиналось как процесс локализации источника неудовольствия во внешнем мире и соотнесения этого неудовольствия с определенным объектом, на самом деле оказалось циклическим движением, ведущим к получению частичного удовольствия — удовольствия от разрядок агрессии. О возникающем при этом конфликте с тенденциями, пытающимися сохранить объект, уже немного говорилось выше.

Осознание того, что разрядку агрессии и разрушение объектов можно рассматривать в качестве источника удовольствия per se, позволяет нам четко изложить наши взгляды о цели садистских импульсов. Их следует отличать от других проявлений агрессии, направленных против объектов. Дополнительный элемент, характеризующий садистские цели, представляет собой специфический вид удовольствия — удовольствие не только от разрядки агрессии и разрушения, а дополнительное удовольствие от причинения боли, от страданий или унижения других. Поэтому садизм можно рассматривать лишь в контексте развитого и носящего сложный характер объектного отношения. Когда говорят о более сильной по сравнению с животными «жестокости» человека, в основном имеют в виду явления садистского характера. Тем не менее будет также верным и то, что структурная дифференциация человека с последующим развитием агрессии в качестве влечения (отличающегося от инстинктов у животных) означает выход агрессии далеко за пределы непосредственного самосохранения.

Современный психоанализ. Изменение терапевтических целей и техник в психоанализе

Хорошо известно, как тяжело аналитику учиться на своих собственных технических заблуждениях и ошибках. Будем оптимистами: при этом благодаря накоплению индивидуального опыта постоянно меняется наша индивидуальная техника. Способствует ли его накопление изменениям психоаналитической техники в целом? Отличается ли сегодня терапевтическая работа рядового аналитика от работы его коллег тридцать, двадцать и даже десять лет назад и если это так, то в чем состоит разница в работе и каковы ее причины? Как видно из названия моего доклада, я считаю, что психоаналитическая техника со времени ее первого описания Фрейдом в технической части «Очерков об истерии» (Breuer, Freud 1895) изменилась и продолжает претерпевать определенные изменения.


Для того чтобы направить наше исследование в правильное русло, его нужно начать с рассмотрения техник («техник» именно во множественном числе), описанных Брейером и Фрейдом в вышеупомянутой книге. В целях краткости мне придется ограничиться лишь историей техник за период, точкой отчета которого служит начальный период моей работы в качестве психоаналитика.


Когда я начал собственную психоаналитическую практику (это было в 1922 году), все мы тогда находились под впечатлением двух новых статей Фрейда — «Из истории одного детского невроза» (Freud 1918) и «По ту сторону принципа удовольствия» (Freud 1920). В них Фрейд теоретически определил (как нам казалось, раз и навсегда) цели психоаналитической терапии, заключавшиеся в его трех знаменитых тождественных друг другу формулах: «преодолеть сопротивление пациента», «снять инфантильную амнезию» и «сделать бессознательное сознательным». Надо сказать, что в то время под «бессознательным» понимали то, что мы сейчас называем «вытесненным», а «инфантильная амнезия» означала практически то же самое, что и «ядерный комплекс» всего психического развития личности — «эдипов комплекс». В соответствии с этим практическая задача анализа заключалась в следующем: (1) в реконструкции развития инстинктов пациента; в частности в выявлении сексуальных инстинктов, которые остались вытесненными и не были интегрированы в генитальность; (2) в реконструкции истории эдипова комплекса и (3) в освобождении от страха кастрации, возникающего, как мы тогда считали, у сыновей и дочерей под влиянием их эдипова комплекса, главным образом из-за отца.


Через некоторое время (1922-1926 гт.) мы узнали об окончательных идеях Фрейда о структуре психики (Freud 1921, 1923, 1936). С тех пор установилась практика рассматривать любой невротический симптом (фактически любое психическое явление) как компромисс между тремя факторами — Ид, Эго и Супер-Эго. Цель терапии Фрейд сформулировал теперь следующим образом: «где было Оно, должно стать Я». На практике это означало появление новой задачи — помочь пациенту в излечении дефектов структуры его Эго и, в частности, помочь ему избавиться от некоторых тяжелых для него защитных механизмов и создать менее обременительные.


Несомненно, что три первоначальные цели и эта новая цель носят различный характер. Я считаю, что они являются психоаналитическим выражением знаменитой многовековой дилеммы всех биологических наук: что определяет друг друга — функция структуру [функциональный или динамический подход) или, наоборот, структура функцию [структурный или топический подход) '? Относительная важность этих двух подходов доминировала во всех теоретических дискуссиях о терапии и технике в течение всех последующих лет. В динамическом подходе большее внимание уделялось «содержанию», «вытесненному» и «бессознательному», что приблизительно соответствовало сдержанному, вытесненному сексуальному удовольствию.

Основная цель такого подхода заключалась в том, чтобы вывести эти вытесненные инстинкты на поверхность, избавить их от вытеснения и свободно наслаждаться получаемым от них удовольствием. Короче говоря, главным объектом внимания при динамическом подходе было Ид. При топическом подходе, наоборот, больше внимания придавали изучению привычных защитных механизмов (особенно относительной силе Эго и Супер-Эго), означавших приблизительно то же самое, что и дефекты развития психической структуры.


Интересно отметить, что все описанные Фрейдом случаи болезни — все они, правда, появились до 1914 года — не содержат практически ничего, кроме «динамических» или «содержательных» интерпретаций. Кроме того, в «Очерках об истерии» Фрейд ясно говорил о том, что его метод катарсиса (может быть, он уже тогда имел в виду психоанализ?) может излечить лишь истерические симптомы, а не истерическую конституцию; насколько мне известно, впоследствии это заявление не было ни опровергнуто, ни подтверждено.


Очень важно то, что все предложенные Фрейдом терапевтические цели, то есть три более ранние по времени цели, являющиеся выражением динамического подхода, и новая цель, являющаяся выражением топического подхода, предназначены лишь для клинической работы с индивидом. Я бы назвал подобное ограничение физиологическим или биологическим. Эта особенность подхода Фрейда неоднократно служила основанием для жесткой критики в адрес
психоанализа, в частности со стороны некоторых социологов и антропологов как крайне левых, так и крайне правых убеждений. Несмотря на то, что критика подобного рода имеет под собой некоторые основания, она несправедлива, поскольку она преднамеренно пренебрегает важными изменениями в технике психоанализа. Отчасти вина за это лежит на нас, так как мы не осуществили пересмотр нашей теории в соответствии с изменениями, которые произошли в психоаналитических техниках.

Современный психоанализ. О контрпереносе в психоанализе

Эта небольшая статья о контрпереносе была написана под влиянием некоторых моих наблюдений, сделанных во время семинаров и контрольных анализов. Меня потрясло широко распространенное среди кандидатов мнение о том, что контрперенос всегда является лишь источником беспокойства. Многие кандидаты испытывают страх и чувство вины, когда осознают свои чувства по отношению к пациентам, и поэтому они ставят перед собой цель избежать любой эмоциональной реакции, стать совершенно бесчувственными и «отстраненными».

 
Когда я попыталась найти источник происхождения этого идеала «отстраненного» аналитика, то обнаружила, что в нашей литературе встречаются описания аналитической работы, которые способствуют появлению представлений о том, что хороший аналитик не испытывает к своим пациентам никаких иных чувств, кроме ровной и мягкой благосклонности, а малейшее колебание эмоциональных волн на этой гладкой поверхности — это нарушение, с которым нужно бороться. Возможно, причиной этого является неправильное прочтение некоторых утверждений Фрейда., например его сравнения состояния аналитика с психическим состоянием хирурга во время операции или сравнения с зеркалом. Во всяком случае на эти утверждения ссылались мои собеседники в дискуссиях о характере контрпереноса.

 
С другой стороны, существует и противоположная точка зрения, которой придерживаются, например, сторонники Ференци, который не только признает, что у аналитика имеется целая гамма чувств по отношению к своему пациенту, но и рекомендует, чтобы аналитик иногда открыто выражал эти чувства. В своей искренней статье «Обращение с переносом на основе опытов Ференци» (Ferenczi 1936) Алиса Балинт высказала мнение, что такая честность со стороны аналитика может принести пользу и соответствует присущему психоанализу стремлению к истине. Восхищаясь ее позицией, я не могу согласиться с ее выводами. Другие аналитики также заявляют, что выражение своих чувств по отношению к пациенту делает аналитика более «человечным» и помогает ему создать «человеческие» взаимоотношения с пациентом.
В данной статье под понятием «контрперенос» я имею в виду все чувства, которые испытывает аналитик по отношению к своему пациенту.


Мне могут возразить, что такое использование термина будет не совсем корректным и что контрперенос означает лишь перенос со стороны аналитика. Тем не менее я считаю, что приставка «контр» предполагает существование дополнительных факторов.

 
Следует помнить, что трансферентные чувства нельзя четко отделить от чувств по отношению к другому человеку, который не является заменой родителя. Довольно часто отмечается, что не все чувства пациента по отношению к аналитику связаны с переносом и что по мере развития анализа увеличивается способность пациента к «реальным» чувствам. Это предупреждение показывает, как нелегко отличить эти два вида чувств друг от друга.
Мой тезис заключается в том, что эмоциональная реакция аналитика на пациента в аналитической ситуации является одним из наиболее важных инструментов в его работе. Контрперенос аналитика — это инструмент исследования бессознательного у пациента.

 
Аналитическую ситуацию изучают и описывают с разных точек зрения, но все сходятся во мнении об ее уникальном характере. Тем не менее мы, по-моему, еще недостаточно учитываем тот факт, что она представляет собой взаимоотношение между двумя людьми. Это взаимоотношение отличается от остальных видов взаимоотношений не присутствием чувств у одного из партнеров (пациента) и их отсутствием у другого партнера (аналитика), а степенью переживания чувств и их использованием — двумя взаимосвязанными факторами. С этой точки зрения цель собственного анализа аналитика заключается не в его превращении в механический мозг, способный создавать интерпретации на основе чисто интеллектуальной процедуры, а в умении поддерживать движение своих чувств (не разряжать их, как это делает пациент) для подчинения их аналитической задаче, при решении которой он выступает в качестве зеркального отражения пациента.

 
Если аналитик не будет обращаться в своей работе к своим чувствам, то его интерпретации станут бессодержательными. Мне часто приходилось наблюдать это в работе новичков, которые из страха либо игнорировали свои чувства либо заглушали их.

 
Мы знаем, что аналитик все время должен поддерживать свободно парящее внимание для того, чтобы следить за свободными ассоциациями пациентов, и это помогает ему работать одновременно на многих уровнях. Он должен понимать явное и скрытое значение слов пациента и их подоплеку, намеки на предыдущие сеансы; ссылки на детские ситуации при описании современных взаимоотношений и т.д. Способность слушать подобным образом поможет аналитику избежать опасности концентрации на какой-то одной теме и даст ему возможность остаться восприимчивым к необходимости сменить тему, а также к последовательности ассоциаций пациентов и пробелам в них.

Я считаю, что наряду со свободно парящим вниманием аналитик во время работы должен обладать также и высокой эмоциональной чувствительностью для того, чтобы следить за эмоциональными движениями и бессознательными фантазиями пациента. Наше главное предположение заключается в том, что бессознательное аналитика понимает бессознательное пациента. Это отношение глубокого уровня выходит на поверхность в форме чувств, на которые аналитик обращает внимание при реакции на пациента — в своем «контрпереносе». Это наиболее динамичный способ, помогающий аналитику услышать голос пациента. Сравнивая чувства, вызываемые в нем ассоциациями и поведением пациента, аналитик получает в свое распоряжение наиболее ценное средство проверки того, удалось ли ему понять своего пациента или нет.

Любые сильные эмоции, такие, как любовь или ненависть, желание помочь или гнев, побуждают скорее к действиям, чем к раздумьям, и отрицательно влияют на способность человека наблюдать за происходящим и правильно его оценивать. Из этого следует, что если эмоциональная реакция аналитика приобретет интенсивный характер, то она уничтожит свой объект.


В таком случае эмоциональная чувствительность аналитика должна носить не интенсивный, а скорее экстенсивный, дифференцирующий и подвижный характер.

Современный психоанализ. Проблема интерпретации в психоанализе

В данной статье я ограничусь обзором того, как аналитики дают интерпретации, бегло упоминая о хорошо известных фактах (Fenichel 1941) и делая акцент на тех проблемах, которые еще не сформулированы как следует и должны стать предметом дальнейших исследований. Мне хотелось бы начать с обсуждения места интерпретации в аналитической технике с точки зрения тех динамических изменений, которые мы называем инсайтом (Freud 1912, 1920) и которые возникают у пациента под влиянием интерпретаций.


Прежде всего мне хотелось бы подчеркнуть, что интерпретации не являются единственным результатом вмешательств аналитика. Некоторые вмешательства аналитика создают возможности для достижения желательного динамического эффекта при помощи интерпретаций, другие вмешательства создают условия, без которых была бы невозможна аналитическая процедура. В числе необходимых процедур находятся процедуры, которые заставляют пациента выполнять основное правило (Freud 1905, 1909), цель которого состоит в снятии барьера или цензуры, обычно существующих между сознательными и предсознательными процессами. Это в свою очередь косвенно ведет к устранению барьера между предсознательными и бессознательными явлениями (Freud 1915a); иными словами, ассоциирования пациента попадают главным образом под влияние первичного процесса (Freud 1915b). Верность пациента основному правилу обеспечивается, помимо всего прочего, его положением лежа (Freud 1913) во время анализа (по крайней мере в большинстве случаев). Как мы знаем, это положение противопоказано при анализе детей (Freud, A. 1946), в некоторых случаях при анализе подростков, а также при лечении больных шизофренией (Federn 1943) и в некоторых пограничных случаях (Stern 1938).

Опыт показывает, что в этих случаях лежачее положение является неудобным и вредным. Из этого можно сделать вывод, что оно имеет позитивную динамическую функцию и используется не только для удобства аналитика. Бесспорно, что положение лежа, как сказал Эрнст Крис, повышает долю проекций по сравнению с перцепциями объектов. Кроме того, оно создает для пациента ситуацию, когда внимание и проверка реальности переходят из внешнего мира (аналитика) во внутренние переживания пациента. Тем не менее предпосылкой аналитического лечения является некоторый баланс между проверкой внутренней и внешней реальности, при котором пациент сохраняет способность к тому, что мы предлагаем назвать «дифференцирующей проверкой реальности».


Отвлечение проверки реальности от внешних объектов создает предпосылки для смещения на аналитика прошлых реакций, приводящих к появлению трансферентных феноменов, в то время как повышенное внимание и проверка реальности сосредоточились, по крайней мере в большинстве случаев, на внутренних полезных для пациента переживаниях — потоке ассоциаций и достижении инсайта.


Известно, что в некоторых случаях и в некоторые моменты анализа, когда смещение и проекционные процессы преобладают над перцепциями объектов, а уход от реальности приобретает слишком серьезный характер, некоторые аналитики усаживают пациента в целях конфронтации его с реальностью. Там, где по каким-либо причинам имеет место слишком слабая или слишком сильная подвижность смещений подобного рода, управление переносом становится трудным или вообще невозможным. Таким образом, обычная аналитическая процедура будет наиболее эффективной при оптимальном количестве условий. Любое из этих условий может стать препятствием для анализа или вызвать изменение в технике. Это лишь один из примеров того хорошо известного факта, что возможность применения аналитической техники зависит от состояния инстинктивных влечений, а также от состояния Эго пациента (Freud, S. 1916/1917; Freud, A. 1942).


Помимо интерпретации существует множество других методов вмешательства аналитика, которые вызывают поток ассоциаций и подготавливают Эго пациента к приему интерпретаций. Некоторые из этих вмешательств подпадают под правило абстиненции (Freud 1925), другие создают так называемую аналитическую атмосферу. К последним относится, например, благожелательное понимание или объективность аналитика. Можно сказать, что подобные вмешательства способствуют усилению бесконфликтной сферы Эго (Hartmann 1939) '. Они уменьшают силу защитных механизмов, которые Эго пациента использует для защиты от влечений или их производных при патогенных конфликтах, а также способствуют возникновению переноса.


В числе других видов вмешательства можно назвать объяснение аналитиком процедуры; вопросы, касающиеся реальности, в которой оказался пациент, или молчание аналитика, которое, как известно, не только стимулирует поток ассоциаций, но и оказывает иногда важное динамическое влияние на пациента.


Аналитики применяют также целый ряд молчаливых вмешательств, которые могут привести к различным последствиям. В результате реальность аналитической ситуации и общая позиция психоаналитика стимулируют потребность пациента в снятии тяжкого груза со своей совести и в вербальном выражении всех своих потребностей и влечений, а также препятствуют актуальному удовлетворению агрессивного, сексуального поведения и самобичевания в процессе анализа.
Дело в том, что усиление бесконфликтной сферы Эго происходит главным образом под влиянием интерпретаций.

Современный психоанализ. Применение психоаналитической техники

Предмет рассмотрения данной статьи тесно связан с проблемой, десятилетиями занимавшей умы аналитиков. Эта проблема имеет отношение к вопросу о том, как соотносятся психоаналитическая техника и теория, поставленному Фрейдом на конгрессе в Берлине (1922). Его вопрос затрагивает слишком обширную область психоанализа; данная статья охватывает лишь небольшую часть этой области.


Вопрос Фрейда, заданный им в 1922 году, интересует нас сегодня в связи со структурой Эго. За последние двадцать лет у многих сложилось впечатление, что если бы мы досконально узнали структуру Эго, у нас появилась бы возможность так усовершенствовать различные техники, идеально приспособленные для лечения индивидуальных расстройств, что Эго оказалось бы в состоянии восстановить контроль над ситуациями, с которыми оно перестало справляться, то есть нам удалось бы его вылечить. Данное впечатление, как и любое другое, является не совсем точным отражением действительности, но, на наш взгляд, можно все же сказать, что углубленное, практически полное проникновение в структуру Эго, без сомнения, повысит клиническую эффективность психоаналитических техник. Пессимисты могут возразить, что всеобъемлющее знание структуры Эго покажет нам, что задача изменения этой структуры носит исключительно сложный характер, и в конце концов мы потихоньку откажемся от подобных героических попыток.

Прежде чем углубиться в предмет статьи, мне хотелось бы исключить из последующего рассмотрения два фактора, которые имеют большое значение для психоаналитической техники. Их исключение позволило бы автору точнее сформулировать основные проблемы нашей темы, не испытывая при этом чувства замешательства из-за большого разнообразия этих проблем. Психоаналитические техники в основном зависят от трех факторов: личности пациента и характера его расстройства, современных обстоятельств его жизни, а также от личности психоаналитика. Для последующего обсуждения целесообразно исключить из рассмотрения последние два фактора. Примем условия жизни пациента и личность аналитика за идеальные и, таким образом, благоприятные для процесса анализа: это значит, что данные факторы в нашем случае не будут служить источником помех для аналитического процесса.

Непринятие во внимание этих факторов, несомненно, отрицательно сказалось на обсуждении психоаналитических техник. Клиническая действительность носит, без сомнения, исключительно разнообразный характер, и в ней возникает так много непредвиденных ситуаций, что невозможно разработать стандартную технику, пригодную на все случаи жизни. Это утверждение будет справедливым и в отношении других врачей-специалистов: например, при неотложной помощи пренебрегают всеми правилами асептики, несмотря на то, что в нормальных условиях хирурги строго следуют этим правилам, и их преподают в уважаемых медицинских учебных заведениях, хотя сами преподаватели знают о многих случаях, когда эти правила не применяются.


Определенные обстоятельства жизни пациентов могут повлиять на выбор того или иного технического приема, но было бы серьезной ошибкой считать, что его нужно применять в любом случае: все-таки, подобные действия продемонстрировали свою пользу лишь в определенных ситуациях. Ошибки в оценке возможностей применения определенных технических приемов равносильны пренебрежению научными стандартами.


Для демонстрации наших возможных ошибок в этом отношении мне хотелось бы привести один пример. При обсуждении принципа гибкости Алексан-дер и Френч (Alexander, French 1946) сослались на техническую рекомендацию Фрейда, советовавшего на определенных этапах лечения пугать пациентов, страдающих фобиями. Александер использовал этот технический прием в качестве дополнительного аргумента в пользу своей техники щедрых советов и поощрений пациентов. Однако технический прием Фрейда, как мы сейчас увидим, вовсе не подлежит обобщению, если рассматривать его в истинном свете, то есть если одновременно учитывать, насколько он соотносится с тем фактором, который привел к необходимости его использования.


Вспоминается еще одно общее замечание, касающееся того, что я назвал выше одним из факторов психоаналитической техники — личности психоаналитика. Еще Фрейд говорил о некоторых своих особенностях, повлиявших на развитие его техники: например, объясняя свое требование, чтобы пациент во время анализа находился в лежачем положении, Фрейд говорил, что не выносит, когда на него смотрят в течение нескольких часов (Freud 1913). Лишь после этого он говорит о других преимуществах лежачего положения пациента.


Когда Фрида Фромм-Райхманн говорила об отличиях своего подхода к анализу «лицом к лицу» по сравнению с классическим психоанализом (Fromm-Reichmann 1950, с. 11), она в качестве одного из аргументов возможности собственного подхода упомянула об особенностях характера Фрейда. Подобный аргумент является некорректным. Аналитик может быть эксгибиционистом и по этой причине отдавать предпочтение анализу «лицом к лицу». Какую бы технику ни изобрел врач, он может использовать ее для получения удовольствия. Ценность же технических приемов основывается на объективных факторах: если врач получает от нее удовольствие, это замечательно, однако это не является решающим критерием оценки данной техники.


Фромм-Райхманн привлекает внимание читателя к еще одной заслуживающей внимания причине непринятия Фрейдом того, чтобы на него смотрели в течение восьми часов. Она утверждает, что терапевты того времени «обычно приходили в замешательство, если их пациенты испытывали трудности при тягостном для них общении с аналитиком» (там же), и именно это определяло их выбор в пользу лежачего положения пациента '. Аргументация Фромм-Райх-манн, независимо от того, правильна она или нет, вводит совокупность факторов, которую я преднамеренно исключил из числа приведенных выше факторов, а именно историческую ситуацию.

Современный психоанализ. Техника психоанализа. Часть 2.

Прежде всего данное понятие отличается от понятия «изменения в Эго». Как и остальные части личности, Эго постоянно изменяется. Оно обогащается благодаря новым перцепциям, приобретению новых знаний и образованию новых воспоминаний; посредством различных защитных механизмов оно пытается выбросить часть этих новых приобретений, а постоянно изменяющиеся констелляции реальности и непрекращающийся ритм биологических процессов ставят Эго перед лицом бесконечного разнообразия задач. Было бы правильным сказать, что, несмотря на то, что два сменяющие друг друга состояния Эго никогда не являются идентичными, они, тем не менее, всегда одинаковы. Эго обладает тем же самым качеством, что и большинство организмов, которые могут сохранять свою идентичность и неизменность при помощи постоянных и быстрых изменений. Все эти изменения (в основном изменения содержания) непосредственно не приводят к модификациям Эго, однако некоторые из них могут иногда рассматриваться в качестве эталона модификаций: коренная (быть может, наиболее возможная в этот момент) реорганизация Эго происходит, например, в состоянии сна.

Если рассматривать состояние сна в качестве подготовки к возврату в прошлое состояние, характеризующееся целым рядом признаков, то тогда это можно назвать «изменением в Эго». Если же мы исследуем мыслительные процессы, которые сильно изменяются во время сна по сравнению с мыслительными процессами в состоянии бодрствования, законы работы сновидений или происходящие во сне изменения катексиса, то тогда спящее Эго следует называть «модифицированным в значительной степени». Оставляя без внимания довольно специфический вопрос о том, как следует называть биологически насильственные флуктуации состояний Эго — изменениями или модификациями, можно сказать, что Эго модифицировалось, если Эго не было нормальным. Но что же представляет собой «нормальное Эго»? Фрейд отвечал на этот вопрос при помощи созданной им понятийной шкалы, на которой были показаны все возможные модификации Эго, начиная с нулевой отметки (гипотетически нормальное Эго) и заканчивая максимальной величиной (психотическое Эго). Согласно определению Фрейда, «нормальным» следует считать такое Эго, «которое обеспечивает нерушимый и верный союз в аналитической работе» (Freud 1937, с. 342), а поскольку подобное Эго существует только в теории, он назвал его «гипотетически нормальным Эго».


По моему мнению, такое Эго смогло бы должным образом реагировать на описанную выше базовую модель техники. Подобное Эго не обладает специфическими защитными механизмами, подходами, функциями или какими-то другими структурными качествами — ему свойственно лишь определенное поведение в аналитических ситуациях 3.
Согласно определению Фрейда, гипотетически нормальное Эго — это Эго, которое непосредственно помогает психоаналитической терапии. Оно «уступает» голосу разума и в максимальной степени использует помощь, предлагаемую ему во время лечения. Это описание гипотетически нормального Эго (которое не встречается в клинической практике) вводит в психоанализ новое понятие. Сложная проблема нормального поведения вырывается, таким образом, из контекста, в рамках которого оно обсуждалось до сих пор. Теперь снимаются вопросы, «приспособился пациент к реальности или нет», «интегрировал ли он свою нынешнюю систему ценностей» или «в состоянии ли он управлять своими биологическими потребностями». Одним махом была решена проблема симптоматики, и на смену всем статическим определениям нормальности пришло новое динамическое определение. Проведенное Фрейдом различие между понятиями «нормальность» и «здоровье» и их новые определения представляли собой значительный шаг вперед и должны были облегчить коммуникацию. Тем самым Фрейд положил начало мета-психологии психоаналитической техники, выраженной в структурных терминах. Таким образом, нормальное Эго — это Эго, которое, несмотря на свои симптомы, реагирует на рациональную терапию исчезновением этих симптомов.


Смысл этого понятия необходимо рассмотреть подробнее. Оно означает, что нормальное Эго тоже может заболеть. Эго ребенка по причине его слабости не может создать защитные механизмы и в большинстве случаев не может помешать образованию симптомов. Понятие Фрейда, несомненно, означает, что при некоторых обстоятельствах невроз является «нормальным» явлением. Когда в личности ребенка было посажено семя психопатологического расстройства, то впоследствии у взрослого Эго при некоторых стрессах нет другого выхода, кроме как вернуться обратно к ранним процессам приспособления (Hartmann 1939). Открытие того факта, что Эго в некоторых своих наиболее важных аспектах носит бессознательный характер, предоставляет дополнительное удобство для его описания. Однако Эго, которое, таким образом, вынудили вернуться к неприемлемым решениям, может по-прежнему остаться «нормальным» при условии сохранения способности к использованию необходимой для себя помощи. Если допустить предположение, что психоаналитическое лечение представляет собой наиболее глобальный вид психологической терапии, потому что его цель состоит в обеспечении Эго всеми знаниями и поддержкой, необходимыми последнему для восстановления своей деятельности, то в этом случае психоанализ будет единственной процедурой, посредством которой можно измерить «нормальность».


В более широком смысле понятие «гипотетически нормальное Эго» предполагает, что невроз ребенка сформировался по причине неспособности детского Эго справиться с задачами, налагаемыми на него внешней и внутренней реальностью. Кроме того, несмотря на невротические решения, навязанные детскому Эго, развитие и взросление его организации не замедлились и не были травмированы. Взрослое Эго не может обрести полной свободы из-за своего детского наследия, однако, когда оно сталкивается с ситуацией, в которой может получить требуемую помощь, оно пытается преодолеть это наследство; при этом полностью проявляются его потенциальные возможности, которые в прошлом не были повреждены травмой. Другими словами, одной из характерных черт Эго, по большей части не испытавшего влияния травм, особенностей конституции или архаических либидинозных фиксаций, является его восприимчивость по отношению к рациональной, вербальной коммуникации, в которой не содержится ничего, кроме интерпретаций.


Я полагаю, что понятие «нормальное Эго» согласуется с глубокой мыслью, которую выразил Гёте (возможно, в связи с переживаниями по поводу своей импотенции): «Болезнь всего лишь оберегает здорового человека» (Die Krankheit erst bewdhret den Gesunden). Таким образом, болезнь становится неизбежным жизненным несчастьем, то есть является проявлением жизни, а реакция Эго на заболевание является условием здоровья.


На другом конце шкалы Фрейда находится психотическое Эго, аналитический союз с которым невозможен (Freud 1937, с. 337). Об этом конце шкалы нельзя практически ничего сказать, кроме одного исторического штриха: когда Фрейд описывал максимально возможную модификацию Эго, он, вероятно, имел в виду острую галлюцинаторную спутанность, которая очень часто оказывалось прототипом психозов2. Несомненно, в период острой фазы психоза, психоанализ в своей обычной форме бессилен. На этой стадии Эго является, по меньшей мере временно, «модифицированным» в такой степени, что психоаналитическое вмешательство становится невозможным. В случае острой галлюцинаторной спутанности Эго само выполняет все свои желания даже в состоянии бодрствования. Напряжение снимается при помощи галлюцинаторного удовлетворения желания. Эго искажает реальность в соответствии со своими желаниями и, таким образом, может освободить от нее индивида. Аналитик не может найти доступ к нему, потому что Эго стало недоступным: оно полностью подчинилось Ид. Поскольку нормальное Эго является фикцией, становится очевидным, что в клинической реальности элементы разных концов шкалы всегда смешаны друг с другом.

Современный психоанализ. Психоанализ и исследовательская психотерапия

Мой доклад посвящен сравнению друг с другом психоанализа и психотерапии как методов лечения. Задача этого обсуждения состоит в том, чтобы проложить курс между Сциллой ригидной ортодоксии и Харибдой оппортунистической неортодоксальности. Я не собираюсь приводить здесь результаты какого-то систематического исследования: в моем докладе, скорее, изложены взгляды, которые сложились у меня за годы моей клинической практики и на основе изучения литературы. Я должен также сказать и о том, что в нем не хватает клинического материала. Я почувствовал, что в рамках регламента не смогу как следует соединить теоретическую часть с описаниями клинических случаев, и поэтому решил ограничиться лишь первым.

В целом мой план заключается в том, чтобы сначала обсудить некоторые терминологические проблемы; затем сформулировать несколько вопросов, непонимание разницы между которыми помешало бы нашему обсуждению, потом описать психоанализ как технику, охарактеризовав при этом психотерапию преимущественно в негативных тонах из-за того, что она не пользуется этими техниками. Далее я планирую в более позитивном ключе описать психотерапевтические техники и в заключение провести обсуждение целей и результатов, достигаемых в этих двух видах психологической терапии, делая акцент на обсуждении теории психотерапевтических результатов, поскольку, по моему убеждению, ее необходимо подвергнуть пересмотру в соответствии с нашими современными знаниями об Эго и изменениями в классификации видов психотерапии.

Можно было бы также потратить время и на обоснование своевременности данной темы, однако в этом случае время будет потрачено впустую, поскольку я лишь повторю то, что всем давно известно.

Поэтому я сразу перейду к проблемам, связанным с терминологией, и здесь я также буду очень краток. Слово «психотерапия» имеет два основных значения: значение более общего характера «все виды терапии, осуществляемые психологическими средствами (в их число входит и психоанализ)»; а также более узкое значение «методы психологической терапии, не входящие в психоанализ, даже если они основаны на его теории». Обычно этот термин используется во втором, более узком значении; в своем докладе я также использую его в этом значении.

Психотерапевтические методы, если использовать этот термин в широком смысле этого слова, носят в основном вспомогательный или исследовательский характер. В дальнейшем я буду рассматривать различия между психоанализом и исследовательской психотерапией, используя данный термин в его узком значении. Исследовательская психотерапия может быть короткой или длительной (даже более продолжительной, чем обычный психоанализ) и она, несомненно, является признаком той деятельности, которая относится к понятию «психотерапия» и приводит к необходимости провести разграничения между некоторыми основными вопросами обсуждения, являющимися предметом серьезных разногласий между нами. Я буду пользоваться этими разграничениями до конца доклада.

Прежде всего, следует упомянуть о теории и практике, которые наиболее четко изложены в книге Александера, Френча и др. «Психоаналитическая терапия». В этой книге с довольно неопределенным названием нашли свое отражение многие вопросы, затронутые в данной статье. Ее авторы утверждают, что модификации усовершенствовали психоанализ, что метод по-прежнему остается психоаналитическим, а различия между психоанализом и исследовательской психотерапией исчезли (и это считается неизбежным и желательным результатом). В своей недавней статье по данному вопросу Александер (Alexander 1953) заявил, что данные различия сохраняются лишь по профессиональным соображениям и по соображениям престижа. Это мнение вызвало у многих резкие возражения. В своем докладе я еще буду говорить о некоторых основаниях для подобных возражений. Представитель другого направления, Фромм-Райхманн (Fromm-Reichmann 1950), в своей работе, посвященной пограничным случаям и психотическим пациентам, также пришла к выводу о том, что различия между психоанализом и психотерапией исчезли.

Те, кто считает, что различия между двумя видами терапии существуют и являются очень важными, выдвигают ряд веских доводов. Некоторые исследователи понимают, что, несмотря на все значение психотерапии, она не в состоянии сделать того, что может сделать психоанализ — осуществить интрапсихические или структурные изменения Эго. Она может дать какие-то результаты лишь благодаря активному воздействию переноса или посредством трансформации различных защитных техник, и ее можно понять только при сравнении с психоанализом.

Некоторые исследователи придерживаются иной точки зрения: по словам одного из ее сторонников, они полагают, что «психодинамическая психотерапия представляет собой по меньшей мере столь же эффективный подход, что и классический психоанализ, обладает большими возможностями для своего использования и является более содержательной в теоретическом плане. Классический психоанализ в таком случае можно считать лишь особой процедурой, способной принести в некоторых случаях ограниченную, но в то же время ощутимую пользу» (Chassell 1953). Как будет видно в дальнейшем, моя точка зрения ближе к первой концепции, хотя она существенно отличается от нее (впрочем, она отличается и от второй концепции).

Прежде чем вплотную заняться основной темой доклада, мне хотелось бы провести еще одно важное разграничение. Я полагаю, что одна из основных причин непонимания разницы между психоанализом и психотерапией заключается в том, что психотерапию часто обсуждают, не уделяя должного внимания вопросу, не было ли в обсуждаемых клинических случаях теоретической возможности для применения психоанализа, которая осталась неиспользованной лишь в силу внешних обстоятельств, таких, как недостаток времени или денег (и по этой причине была применена психотерапия с более ограниченными целями), или из-за противопоказаний к применению психоанализа (из-за которых была применена психотерапия с ограничением или без ограничения целей). Эти противопоказания могут быть временными (например, при остром кризисе реальности) или постоянными (как, например, в случае психотического Эго); разница между ними, по общему признанию, заключается в степени модификации, или нарушения, Эго с соответствующей способностью или неспособностью со стороны пациента заключать аналитический договор и соблюдать его.

Современный психоанализ. Переходные объекты. «Не-Я» предмет

ВВЕДЕНИЕ

Хорошо известно, что после своего появления на свет младенцы сразу же начинают использовать кулаки, большие пальцы и остальные пальцы руки для стимуляции оральной эрогенной зоны, чтобы в тайном союзе с инстинктами получить в этой зоне удовлетворение. Кроме того, мы знаем, что в возрасте нескольких месяцев младенцам обоего пола нравится играть с куклами, и большинство матерей дают детям особый объект, надеясь, что они привыкнут к подобным объектам.


Между этими двумя разными по времени явлениями существует определенная связь. Целесообразно провести исследование процесса трансформации первого из них во второе и при этом ввести в оборот клинический материал, которым до сих пор в определенной степени пренебрегали.

 

ПЕРВЫЙ ПРЕДМЕТ

Те, кому случалось близко сталкиваться с интересами и заботами матери, знают о большом разнообразии паттернов младенцев в использовании первого «не-я»-предмета. Эти паттерны доступны для непосредственного наблюдения.
Существует много вариантов развития событий, точкой отчета которого служит тот момент, когда младенец засовывает кулак в рот. В конце концов, это приводит к появлению привязанности к плюшевому медвежонку, кукле, мягкой игрушке или игрушке из твердого материала.


Очевидно, что помимо орального возбуждения и удовлетворения здесь содержится еще один важный аспект, который, правда, может служить основой чего-то иного. При этом в поле исследования оказываются многие важные проблемы, в числе которых можно назвать следующие:
1. Характер объекта.
2. Способность младенца к осознанию объекта как «не-я».
3. Местоположение объекта — снаружи, внутри, на границе.
4. Способность младенца к созданию, обдумыванию, придумыванию, конструированию объекта.
5. Начало нежных объектных отношений.

Я ввел термины «переходный объект» и «переходные явления» для обозначения промежуточной области опыта между большим пальцем и медвежонком, между оральным эротизмом и подлинным объектным отношением, между первичной творческой деятельностью и проекцией того, что уже интроецировано; между первичным незнанием о признательности и признанием ее («скажи "спасибо!"»).
Согласно этому определению, лепет младенца или исполнение более взрослым ребенком различных песен и мелодий во время приготовления ко сну относятся к промежуточной области переходных явлений. К этой области относится также использование объектов, не являющихся частью тела младенца, но и не осознаваемых до конца как принадлежность внешней реальности.

Общеизвестно, что характеристика человеческой натуры с точки зрения межличностных взаимоотношений будет неточной даже с учетом функции воображения, а также наличия сознательных и бессознательных фантазий, в том числе вытесненного бессознательного. Существует еще один способ описания людей, появившийся в результате исследований двух последних десятилетий. О каждом индивиде, достигшем стадии существования с ограничивающей мембраной, отделяющей внутреннее от внешнего, можно сказать, что этот индивид обладает внутренней реальностью — внутренним миром, который может быть богатым или бедным и находиться либо в состоянии мира, либо в состоянии войны. Это помогает нам, но в достаточной ли мере?

Я считаю, что если существует потребность в этой двойной характеристике, то существует и потребность в тройной характеристике: третья часть жизни человека, которую мы не можем не принимать в расчет, — это промежуточная область опыта, которая испытывает влияние со стороны внутренней реальности и внешней жизни. Этой области не уделяется особого внимания по той причине, что она считается лишь местом отдыха для индивида, занятого решением извечной человеческой задачи — не допустить взаимодействия внутренней и внешней реальности и в то же время обеспечить их связь друг с другом.

Довольно часто говорят о «проверке реальности» и проводят четкое различие между апперцепцией и перцепцией. В данной работе я излагаю гипотезу о существовании промежуточного состояния между неспособностью и растущей способностью младенца к осознанию и принятию реальности. Поэтому я займусь исследованием сущности доступной младенцу иллюзии, которая во взрослой жизни становится неотъемлемой частью искусства и религии и, кроме этого, может стать еще и признаком сумасшествия, когда взрослый человек предъявляет слишком значительные требования к доверчивости других, заставляя их признать иллюзии, которых они сами не испытывают. Мы можем проявить уважение к иллюзорному опыту и, если пожелаем, можем собраться вместе и образовать группу на основе схожести иллюзорного опыта. Это естественная причина создания людьми группировок.

Я надеюсь на понимание того, что я не имею здесь в виду игрушечного медвежонка или первое использование младенцем пальцев рук. Я не собираюсь проводить специфического исследования первого объекта объектных отношений: меня интересует первый предмет, становящийся собственностью ребенка, а также промежуточная зона между субъективно воспринимаемым и объективно воспринимаемым.

Современный психоанализ. Психоанализ и психодинамическая психотерапия

Цель данного обсуждения заключается в исследовании одной единственной проблемы — описания сходства и специфических различий между психоанализом и динамической психотерапией. Это как раз тот случай, когда при сравнении двух дисциплин (или техник) и выяснении их отличий друг от друга мы обязательно должны поработать с основными и фундаментальными понятиями. Говоря о значении подобного исследования с точки зрения современного состояния нашей науки, можно сказать, что мы стремимся пересмотреть ее основы, останавливаясь на некоторых современных исследованиях и на внутренней основе нашей психоаналитической доктрины (отражением такого подхода явилось, например, наше недавнее исследование сложностей функции Эго). Все это может оказаться полезным для нас по следующим причинам: (а) пока мы сосредоточены на современных исследованиях (находимся, так сказать, «наверху»), в нашей внутренней основе могут образоваться трещины и расколы (расколы, которые по возможности следует устранить в целях сохранности всего здания); и (б) если есть возможность внести исправления или улучшения в теоретические основы, нужно всегда приветствовать это.

То, что данное исследование затрагивает еще не решенную проблему, подтверждается Комитетом по оценке психоаналитической терапии, созданным при Американской психоаналитической ассоциации в 1947 году. За годы своей работы этот комитет не смог выработать даже точку отсчета для своего рода соглашения по поводу того, что представляют собой психоанализ, психоаналитическая терапия или их переходные формы. В своем последнем отчете полгода назад (Report of Committee 1952) Комитет не только оказался не в состоянии найти для этого какие-то приемлемые формулировки, но и был вынужден с удивлением констатировать, что «члены Американской психоаналитической ассоциации усиленно сопротивляются любому исследованию, посвященному этой проблеме». В одном из его последних сообщений, ставшем поводом для написания данной статьи, говорилось, что в рамках заседания Американской психоаналитической ассоциации следует провести специальный круглый стол по данной проблеме.

Некоторые с плохо скрываемым раздражением заявляют, что эта проблема носит лишь семантический характер. Подобная точка зрения представляет проблему в обманчиво легком виде. Необходимость поиска ответа на нее не является чисто академической задачей и, кроме того, нельзя ставить под сомнение правомерность постановки самой проблемы. Многие наши перспективные цели и задачи (не только исследование результатов нашей работы, но и формулировка определенных теоретических выводов на основании накопленных нами данных), требуют более точной дифференциации основных инструментов нашей работы. Какова, например, обоснованность различных диагностических и терапевтических процедур и возможностей клинического использования сравнительных методов?

Следующий пример служит наглядной иллюстрацией важности данной проблемы. Некоторые исследователи выражают сомнение в универсальности комплекса кастрации или эдипова комплекса. Об этом говорит в своей статье Фромм-Райхманн (Fromm-Reichmann 1954). Разве обоснованность подобных отрицательных открытий не зависит от клинических возможностей использованного диагностического метода? Означает ли отсутствие доказательств, что существующие теории неправильны, например в том случае, когда использованный метод не направлен главным образом на бессознательное? Гартманн, Крис и Лёвенштейн (Hartmann, Kris, Loewenstein 1951) затронули эти и другие вопросы в одной из своих последних статей, посвященной критике открытий различных антропологов и упреков с их стороны. Таким образом, было бы неправомерным сводить всю проблему к семантике.

С самого начала нужно сказать о том, что в данном обсуждении мы будем говорить о психоанализе только как о терапевтическом методе и не будем затрагивать два других значения этой науки (психоанализ как метод исследования и сумму фактов). Историческая последовательность событий выглядит следующим образом. Сначала психоанализ возник и развивался как терапия и одновременно как метод исследования. За это время произошло постепенное накопление психоаналитических фактов, что в свою очередь создало основу для развития других видов рациональной динамической психотерапии. В конце концов психоанализ (который, таким образом, был отцом динамической психотерапии) занял свое место среди множества других форм рациональной динамической психотерапии.

В психоанализе существует две теоретические концепции решения этой проблемы.
1. Исследователи, которые считают, что существует континуум без особо четких внутренних границ, объединяющий обе дисциплины. Эта точка зрения, которая была основной идеей сделанного сегодня утром доклада Алек-сандера (Alexander 1954), лучше всего, пожалуй, изложена в одном из сообщений (Minutes of the Committee 1950), присланном в Комитет по оценке психоаналитической терапии одним из входящих в Ассоциацию институтов: «В нашей группе существует единогласное мнение по поводу того, что между психоаналитической терапией и психоаналитической психотерапией невозможно провести четкой границы. Некоторые члены группы полагают, что это разделение на две категории вообще нецелесообразно. Они утверждают, что всякое лечение, в котором в процессе инсайтоориентированной психотерапии используются основные психоаналитико-психодинамические понятия, следует считать психоаналитической терапией. По их мнению, в каждом отдельном случае в оптимальной степени используются различные технические элементы. При использовании стандартной техники в качестве основы анализа изменения этой техники можно назвать модификациями психоаналитической терапии. Эти модификации заключаются в гибком применении различных технических элементов психоанализа: например, технический элемент "неограниченная цель" может быть модифицирован в ограниченные цели — освобождение от симптомов или частичное изменение характера.

Другой пример: пациента можно принимать один-два раза в неделю вместо четырех-пяти раз, и во время сеанса он может сидеть, а не лежать. Можно провести минимальный анализ генетических детских переживаний или ограничиться анализом отдельных конфликтов. Можно допустить трансформацию переноса в полный невроз переноса, в котором важные конфликты анализируются и прорабатываются в переносе, а можно и не допустить развития невроза переноса. Можно частично или полностью воспрепятствовать развитию невроза переноса; трансферентные реакции можно анализировать, а можно и не анализировать вообще в зависимости от того, что считается оптимальным для дальнейшего развития анализа. Основная отличительная черта психоанализа (конфронтация Эго с вытесненными конфликтами и их разрешение посредством проработки) будет проявляться независимо от степени использования других технических элементов».

Современный психоанализ. Внутреннее чувство безопасности и его значение

В работе «Торможение, симптом и страх» Фрейд (1926) разграничил переживание травмы и переживания опасности. В травматической ситуации Эго беззащитно перед возбуждением, которое невозможно ни разрядить, ни контролировать. В ситуации опасности Эго, наоборот, ожидает ситуации, которой оно не может овладеть и которая является потенциально травматической. Переживание травмы, то есть переживание своей беспомощности, будет одинаковым по своему характеру, независимо от источника неконтролируемого возбуждения, и в ходе развития возникают специализированные методы, благодаря которым можно избежать травматического возбуждения (угрозы травмы, постоянно присутствующей в ситуации опасности) и связанного с ней аффекта тревоги. Источником потенциально травматического возбуждения является Ид или стимуляция органов чувств. В то же время в самой ранней недифференцированной фазе развития младенец не ощущает различия между возбуждениями из различных источников.

Некоторые приемы Эго для противодействия потенциально травматическому возбуждению, были изучены очень подробно. Лучше всего были изучены механизмы защиты. Кроме того, на подчинение возбуждения направлены функции Эго, способствующие адаптации, в том числе функции свободной от конфликтов сферы (Hartmann 1939). Среди них мне хотелось бы особо выделить одну, по некоторым признакам наиболее важную, функцию Эго, при помощи которой Эго контролирует и удерживает в себе возбуждение, способное стать источником травмы. Я имею в виду процесс восприятия, благодаря которому неорганизованные ощущения, поступающие из разных органов чувств, трансформируются в организованные и структурированные перцепции. Развитие примитивной способности к восприятию должно, несомненно, предшествовать дифференциации между ситуацией опасности и переживанием травмы.

Мне хотелось бы теперь кратко сформулировать свой тезис о восприятии. Перцептивный акт носит позитивный характер и не является пассивным отражением в Эго стимуляции, источником которой служат органы чувств; перцептивный акт — это акт, отражающий стремления Эго к господству, посредством которого оно справляется с возбуждением, то есть с неорганизованными чувственными данными, и тем самым защищается от поглощения травмой. Помимо этого успешный перцептивный акт представляет собой интегрирующий акт, сопровождающийся чувством безопасности — чувством, настолько характерным для нас, что оно воспринимается нами как совершенно естественное, и мы рассматриваем его как основу нашего повседневного опыта. Оно представляет собой нечто большее, чем простое отсутствие дискомфорта или тревоги, и является совершенно определенным чувственным качеством внутри Эго. В дальнейшем мы можем считать значительную часть повседневного поведения средством поддержания минимального уровня чувства безопасности, а нормальное поведение и многие клинические данные (такие, как некоторые типы психотического поведения и различные злоупотребления) было бы правильнее считать попытками Эго сохранить этот уровень безопасности.
Исходя из всего этого, я хотел бы предложить понятие принципа безопасности (не углубляясь слишком подробно в его суть), создающее возможности для развития принципа реальности из принципа удовольствия.

Нужно иметь в виду, что Фрейд изложил свою точку зрения на перцептивный аппарат в своей статье о «чудо-блокноте» (1925), где он выделил «внешний защитный барьер от стимулов», «лежащую за ним область, которая получает стимулы — система Псз — В-Сз», и расположенные за ней системы памяти, которые постоянно записывают следы возбуждения. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) Фрейд утверждал, что восприятие на самом деле не является полностью пассивным процессом. Он вновь возвращается к этой мысли в статье о «блокноте» и в статье «Отрицание» (1925).

Собранные за последние 20-30 лет данные (особенно данные работы экспериментальных психологов) полностью подтвердили предположение о том, что восприятие представляет собой исключительно активный процесс Эго, часть интеграционной активности Эго. Совершенно очевидно, что между поступающей в Эго сенсорной стимуляцией, прошедшей внешний защитный барьер, и восприятием, которое мы активно конструируем для изменения и ограничения сенсорного возбуждения, существует реальное качественное различие. Более того, восприятие совсем необязательно связано с состояниями сознания, и мы можем говорить как о предсознательном, так и о бессознательном восприятии.
Мы знаем, что акт восприятия является попыткой придать поступающему возбуждению дополнительное «значение» (значение прошлого опыта и будущей активности). Мы также знаем, что инстинктивные влечения и связанные с ними идеи (так называемая «бессознательная фантазия») способны существенно изменить форму и содержание нашего восприятия; что неприятные и угрожающие компоненты в акте восприятия подавляются, а несоответствия могут остаться незамеченными.


Мы можем, следовательно, прийти к выводу, что поступающее возбуждение изменяется не только количеством катексиса (о чем писал Фрейд в своей статье «Отрицание»), но и качественным организующим компонентом, связанным с инстинктивными желаниями, воспоминаниями о прошлом и целым комплексом организованных понятий и схем, созданных в Эго. Этот компонент образует внутреннюю систему координат, по которой оценивается внешний мир. Данная система координат необходима для любого восприятия, и ее формирование, в частности, является необходимой основой для успешного разграничения между «я» и «не-я».

Основная черта процесса восприятия заключается, по-видимому, в том, что он пытается организовать и структурировать данные, поступающие из органов чувств. При этом Эго обрабатывает поступающие в него стимулы точно так же, как оно изменяет скрытые мысли сновидения, трансформируя их в явное содержание. «Работе сновидений» соответствует «работа восприятия». Это, естественно, не должно удивлять нас, если мы считаем, что ребенок затрачивает месяцы и годы, чтобы научиться дифференцировать два разных вида возбуждения — возбуждение, источником которого является влечение, и возбуждение, источником которого служит внешний мир. То, что наши взрослые акты восприятия столь удивительным образом связаны с внешним миром (я считаю тело частью этого мира), а требования Ид не получили такой четкой дифференциации, — это результат возникающей в ходе развития необходимости отказаться от принципа удовольствия в пользу принципа реальности, а также следствие соответствующей потребности в проверке реальности.

Когда мы говорим о катексисе внешнего мира (или о катексисе объектов этого мира), мы имеем в виду катексис находящихся внутри Эго представлений, — представлений, которые были созданы последовательными переживаниями реального мира (правда, эти переживания представляют реальность, искаженную ограниченностью умственного развития ребенка, его воспоминаниями, желаниями и защитными механизмами). По мере взросления ребенка и успешной проверки реальности функция восприятия может заключаться в обеспечении все более и более точной передачи реальных событий.


Мы знаем (особенно по работам Пиаже), что восприятие маленьким ребенком своего тела и внешнего мира искажено не только его потребностями и фантазиями, но и его недостаточно развитой системой координат — системой, посредством которой ощущения изменяются в восприятие. Развитие способности к более чистому и достоверному восприятию идет рука об руку с развитием более точной проверки реальности.

Современный психоанализ. Интроспекция, эмпатия и психоанализ.

ВВЕДЕНИЕ

Человек и животные исследуют окружающую среду при помощи органов чувств: они слушают, нюхают, смотрят и трогают; в результате у них формируются связанные представления об этой среде, они запоминают и сравнивают эти представления, и на основе прошлых впечатлений у них развиваются ожидания. Исследования человека с течением времени становятся все более постоянными и методичными, возможности его органов чувств увеличиваются благодаря применению технических средств (например, телескопа или микроскопа), накопленные в результате наблюдений факты объединяются в более крупные блоки (теории) при помощи понятий, которые невозможно наблюдать, и, таким образом, незримо развивается научное познание внешнего мира.

Разумеется, мы не можем исследовать при помощи органов чувств внутренний мир человека. Наши мысли, желания, чувства и фантазии нельзя увидеть, обонять, услышать или потрогать; они не существуют в материальном смысле, тем не менее они реальны, и мы можем наблюдать их во времени: у самих себя — при помощи нашей внутренней интроспекции, у других людей — при помощи эмпатии (то есть викарной интроспекции).
Является ли приведенная выше характеристика внутреннего мира человека правильной в том отношении, что наши мысли, желания, чувства и фантазии не существуют физически? Неужели нет процессов, которые можно записывать при помощи физических приборов высокой точности и переживать как мысли, чувства, фантазии или желания? Данная проблема существует уже очень давно, и ее невозможно решить, если сводить ее сущность к выбору между дуализмом и единством разума и тела. Единственное практически значимое определение ее сущности зависит от характера нашего познания: мы говорим о физическом явлении, когда наши наблюдения основываются преимущественно на органах чувств, и о психологическом явлении — если наши наблюдения основаны на интроспекции и эмпатии.

В данных рассуждениях познание следует понимать не в узком смысле — как однократное действие, совершаемое в какой-то определенный момент, а в самом широком смысле — как совокупность всех наблюдений исследуемых явлений. Астрономы могут рассчитать орбиту, размеры и силу отраженного света (яркость) недоступных наблюдению планет по возмущению орбит тех планет, которые доступны наблюдению; или исследовать физические свойства кометы, которая будет снова в пределах видимости лишь много лет спустя. Похожие методы существуют и в психологии. Например, в психоанализе мы рассматриваем предсознательное и бессознательное как психологические структуры не только потому, что подходим к ним с интроспективным намерением ИЛИ понимаем их посредством интроспекции, но также и потому, что мы рассматриваем их в рамках интроспективного или потенциально интроспективного опыта.

Лишь после того как данные наших наблюдений приводятся в порядок, а сами наблюдения приобретают систематически-научный характер, мы можем воспользоваться обширным понятийным аппаратом, который совершенно отличается от наблюдаемых фактов. Некоторые из этих понятий представляют собой чистые абстракции или обобщения и, таким образом, в той или иной степени имеют отношение к наблюдаемому явлению. Например, зоологическое понятие «млекопитающие» возникло в результате конкретных наблюдений за отдельными животными разных видов; мы не можем, однако, наблюдать «млекопитающее само по себе». Точно так же и в психологии: например, понятие «влечение», как будет показано ниже, возникло в результате многочисленных интроспекции, но тем не менее невозможно наблюдать «влечение само по себе». Другие понятия, такие, как «ускорение» в физике или «вытеснение» в психоанализе, не относятся непосредственно к наблюдаемым явлениям; подобные понятия четко связаны с конкретными науками, так как они описывают отношения между данными, полученными в результате наблюдений. Мы наблюдаем движение физических тел в пространстве, отмечаем их положение в системе координат и, таким образом, приходим к понятию «ускорение»; мы интроспективно наблюдаем мысли и фантазии, условия их исчезновения и возникновения и, таким образом, приходим к понятию «вытеснение».

Всегда ли будет справедливым утверждение, что интроспекция и эмпатия являются существенными компонентами любого психологического наблюдения? Неужели не существует психологических фактов, которые мы могли бы установить посредством иного способа наблюдения окружающего мира? Рассмотрим простой пример. Мы видим необычайно высокого человека. Исключительный рост этого человека, без сомнения, представляет собой важный факт для нашей психологической оценки, однако без интроспекции и эмпатии его рост остается просто физическим параметром. Мы начнем осознавать значение выдающегося роста для этого человека и будем наблюдать психологический факт лишь после того, как представим себя на его месте; начнем при помощи викарной интроспекции ощущать его необычный рост, как будто мы с ним одного роста, и тем самым испытаем внутренние переживания, в которых почувствуем свою необычность и подозрительность для других. Сходные рассуждения допустимы также в отношении психологического понятия «действие». Если мы наблюдаем физические аспекты без помощи интроспекции и эмпатии, то мы наблюдаем не психологический факт действия, а лишь физический факт движения. Мы можем измерить амплитуду движения вверх кожи над глазом до мельчайших долей дюйма, но лишь при помощи интроспекции и эмпатии мы сможем понять оттенки удивления или неодобрения, связанные с поднятием бровей. Но разве нельзя понять действие лишь при помощи рассмотрения его видимого хода и его наглядных результатов, не применяя по отношению к нему эмпатию? Ответ будет отрицательным и в этом случае. Простой факт того, что мы видим паттерн движения, имеющий определенный результат, еще не означает само по себе того, что это психологический факт.

Если падающий с крыши камень убивает человека, то это не психологический факт, так как при этом отсутствует намерение или мотив, по отношению к которому мы проявляем эмпатию. Несмотря на то, что мы признаем наличие бессознательных определяющих факторов в качестве основополагающей причины многих случайных событий, мы различаем а) случайные последствия нашей деятельности и б) целенаправленные действия. Человек кидает камень, камень падает и убивает другого человека. Если в этом действии присутствует сознательное или бессознательное намерение, по отношению к которому мы проявляем эмпатию, мы говорим о психологическом акте; если подобных намерений нет, мы размышляем о причинно-следственной цепи событий. Если мы сможем при помощи физических и биохимических терминов описать процесс того, как звуковые волны, образовавшиеся при произнесении слов неким А., воздействовали на определенные электрохимические паттерны в мозгу некоего Б., данное описание не будет тем психологическим фактом, который содержится в утверждении, что Б. рассердился на А. Психологическим можно назвать лишь то явление, в котором наряду с интроспекцией другого человека присутствует наша собственная интроспекция или эмпатия; если же наши методы наблюдения основаны не на интроспекции и эмпатии, то явление относится к «соматическим», «поведенческим» или «социальным» явлениям.


Мы можем повторить теперь данное выше определение в более четкой форме: явление можно считать ментальным, психическим или психологическим, если его существенными компонентами в нашем способе наблюдения являются интроспекция и эмпатия. Термин «существенный» в данном случае означает: а) интроспекцию и эмпатию нельзя устранить из психологического наблюдения или б) наблюдения могут основываться исключительно на них. Выше мы стремились охарактеризовать первый пункт данного определения. Для характеристики оставшейся его части (то, что интроспекция и эмпатия могут быть единственной основой для наблюдения психологического материала) мы можем обратиться к области психоанализа. Нам возразят: главным инструментом психоаналитического наблюдения является не интроспекция, а свободное ассоциирование, с помощью которого аналитик изучает поведение пациента. Тем не менее большое число клинических фактов было открыто при помощи самоанализа, и на основе этих фактов строились теоретические системы (например, в работе Фрейда «Толкование сновидений»). В обычной аналитической ситуации психоаналитик также наблюдает интроспективное самонаблюдение анализанда; правда, психологические инсайты аналитика часто опережают понимание анализандом самого себя. Вместе с тем эти психологические инсайты являются результатом выработанных ранее аналитиком интроспективных навыков, которые он применяет для расширения интроспекции (для викарной интроспекции), которое называется эмпатией.

Этим самым мы, естественно, не хотим сказать, что интроспекция и эмпатия являются единственными видами психоаналитического наблюдения. В психоанализе, как и в любой другой области психологии, интроспекция и эмпатия, будучи существенным фактором психологического наблюдения, очень часто связаны и перемешаны с другими видами наблюдения, но последним и решающим актом наблюдения всегда будет интроспективный или эмпатический акт. Мы можем также показать, что при самоанализе присутствует исключительно интроспекция.

Современный психоанализ. Множественная реальность

Понятие реальности в общепринятом смысле этого слова не соответствует задачам современной физики. Данная статья представляет собой попытку ответить на вопрос, в чем заключаются ограниченные возможности использования реальности подобного рода в психиатрии.

С одной стороны, мы хорошо понимаем, что психологическая реальность наших пациентов в отдельно взятый момент представляет собой особый паттерн организации стимулов и этот паттерн находится в постоянном движении. С другой стороны, мы используем понятие «проверка реальности», в котором реальность понимается в общепринятом смысле этого слова — как реальность стабильных объектов (объектов и людей со значительной степенью ригидной целостности). Степень ригидной целостности служит основой здравого смысла. Тем не менее, опираясь на здравый смысл, мы постоянно сталкиваемся с проблемой постижения явно недостаточной степени ригидной целостности.

Для более последовательного изложения сути проблемы я хотел бы теперь провести различие между постижением и пониманием. Мы можем понять математическую формулу, содержащую отрицательный квадратный корень, но, по крайней мере, большинство из нас никогда не сможет постичь ее. «Постичь что-то» означает, что это «что-то» стало частью нашего опыта. Последнее означает, что мы должны чувствовать это «что-то», но оно не может заполнить весь наш чувственный опыт. Мы должны постичь его при помощи чего-то большего, чем постигаемый объект. Чтобы постичь проблему целостности в психиатрии, проблему целостности «я», других людей и объектов, нам нужно использовать более широкое по своему значению понятие, чем целостность. Даже при описании развития реальности, которой присуща определенная устойчивость, нам потребуется понятие, имеющее отношение к организации стимулов, понятие, которое не принимает целостность как само собой разумеющееся явление. К числу авторов, занимающихся в настоящее время этой проблемой, относятся Ариети (Arieti 1963) и Артисс (Artiss 1962, с. 40).

Артисс пишет о том, как ребенок разрешает родителям оказывать определяющее влияние на его реальность, наделяя их «прерогативой имени». Для пояснения этого понятия Артисс приводит гипотетический спор между родителем и ребенком. Ребенок ставит под сомнение право родителей выбрать ему имя. Если он отказывается от имени, которое ему дали родители, он может, например, сказать «Я — Иисус», и тогда «возникает шизофреническая аналогия». Несмотря на свою роль в качестве иллюстрации образования целостности, подобный гипотетический спор между родителем и ребенком является формальным средством, во многом зависящим от ригидной целостности слов (потому что это спор). В моей практике был один взрослый пациент, буквально боровшийся с проблемой, связанной с правом выбирать имя. В период обучения языку интеграция его языка с телесным опытом была задержана тяжелой формой дерматита. Во всяком случае Ариети в своей статье предпринял попытку создания понятийного аппарата, который больше опирался бы на изменчивость восприятия, нежели на ригидную целостность слова. При обсуждении процессов мышления у больных шизофренией он ссылается на принцип фон Домаруса, который гласит, что «нормальный человек принимает целостность лишь при наличии целостных субъектов, а больной шизофренией может принимать целостность на основе целостных предикатов». «Если, — пишет Ариети, — больной шизофренией придет в голову мысль типа "Дева Мария была девой, и я — дева", то из этого она может сделать вывод "Я — дева Мария". Для нормальных людей класс — это совокупность объектов, к которым применимо некое понятие. В палеологическом мышлении класс представляет собой совокупность объектов, общим для которых является предикат или часть». Правда, Ариети не смог в данном контексте показать, что часть и целое, субъект и предикат — это не фундамент, а, скорее, результаты опыта. После того как пациент пережил состояние, в котором он был более фундаментальным, прочным и «целостным», чем обыкновенные люди, это состояние приобрело качества субъекта; а образ, который сначала был лишь персонификацией более стабильной идеи, приобрел качества предиката.

Одна страдавшая шизофренией пациентка, обладавшая большим интеллектом, рассказала мне в период ремиссии, что во время недавнего психотического приступа одна из медсестер с иностранным акцентом и светлыми волосами показалась ей похожей на Хайди. По прошествии нескольких лет нашей работы пациентка призналась мне, что поскольку ей нравится книга «Хайди», сами качества Хайди гораздо важнее и стабильнее для нее, чем просто быть ею. Ни она сама, ни другие люди в то время не переживались пациенткой как личности, имеющие непрерывность существования и обладающие целостностью; образ же и чувство «хайдизма» имели определенную непрерывность. Что здесь является субъектом и что — предикатом? Подобные размышления привели меня к мысли о том, что в данном случае более полезным в техническом отношении термином будет «чувство целостности» в смысле «субъективный эквивалент в течение определенного времени». Термин «субъективный эквивалент» связан с «методом эквивалентных стимулов», разработанным Генрихом Клювером (Kluver 1933). О последнем термине следует сказать более подробно.

Генрих Клювер обнаружил, что стремление к устранению побочных факторов в ходе экспериментов в сравнительной психологии приводит к уменьшению психологического значения открытий. Традиционным объектом исследования сравнительной психологии было определение минимального различия между двумя стимулами, на которое в состоянии реагировать организм. (Чему равна, например, минимальная разница в оттенках серого цвета, которую способно воспринять животное?) Чем больше эксперименты подобного рода освобождались от «помех», тем больше они, по мнению Клювера, становились похожими на физиологические эксперименты и даже на исследование биохимии органов чувств. Очищение эксперимента приводило к уменьшению психологического значения открытий. В то время Клювер полагал, что более важны поиски минимальных различий между стимулами, при которых животное уже не воспринимает их как одинаковые.

Допустим, что животное научили прыгать за пищей на большой черный квадрат, когда оно видит этот квадрат с небольшим красным кружком на белом фоне. Представим теперь животное перед такими же фигурами на синем фоне. Прыгнет ли животное на черный квадрат в этом случае? Является ли данная ситуация субъективным эквивалентом предыдущей? Ответить на этот вопрос будет нелегко. Теперь усложним ситуацию и поставим животное перед выбором между большим черным овалом с маленьким черным кружком и большим зеленым прямоугольником с маленьким черным овалом и т.д. Что же в таком случае будет субъективно эквивалентным стимулом для животного, которого учили прыгать на большой черный квадрат? Легко заметить, что, с одной стороны, подобный эксперимент относится к тестам на абстрактное мышление, а, с другой стороны, он связан с проблемой постоянства объекта. Под «постоянством объекта» я имею в виду, что стол, рассматриваемый с разных сторон, несмотря на получаемые при этом различные образы, остается для нас одним и тем же столом. Таким образом, субъективный эквивалент связан с целостностью объектов. Паттерны субъективного эквивалента индивида в значительной мере определяются эмоциональными и мотивационными факторами. Таким образом, существует возможность, что мой сосед в какой-то момент окажется в большей мере субъективным эквивалентом моего Я, чем мое собственное воспоминание о том, каким я был вчера. Если это будет так, то у меня есть право говорить о слиянии моей целостности с целостностью моего соседа. Для тех, кто работает с психотическими пациентами, подобные рассуждения не являются искусственными построениями. В контексте подобных рассуждений ощущение целостности можно описать как опыт субъективного эквивалента состояний Эго за определенный период времени. Между прочим, более внимательное изучение понятия «субъективный эквивалент» свидетельствует о том, что оно не является чужеродным для нашей привычной системы координат в динамической психиатрии. Разве нельзя рассматривать соединение «хорошей матери» и «плохой матери» в единый образ «матери» как возникновение субъективного эквивалента? Неужели невозможно применить это понятие к идее «переноса»?

Современный психоанализ. Нападения на связи

В своей предыдущей статье, говоря о психотической части личности, я уже имел возможность упомянуть о деструктивных атаках со стороны пациента на связь одного объекта с другим. В этом докладе мне хотелось бы показать роль подобных деструктивных атак в образовании некоторых симптомов, встречающихся при пограничных психозах.

Прообразом любых связей, о которых мне хотелось бы сказать, являются примитивная грудь или пенис. Описания в данном докладе предполагают знакомство слушателя с описанными фантазиями младенцев о садистских нападениях на грудь (Klein 1934), расщеплением ими своих объектов и проективной идентификацией, а также с ее взглядами на ранние стадии эдипова комплекса (Klein 1928). Исследовательница назвала «проективной идентификацией» механизм, при помощи которого части личности расщепляются и проецируются на внешние объекты. Я буду говорить о воображаемых атаках на грудь как о прообразе всех атак на объекты, осуществляющие функцию связи, а о проективной идентификации — как о механизме избавления психики от фрагментов Эго, образовавшихся в результате разрушительного действия этих атак.

Прежде всего, мне хотелось бы привести описания клинических данных, причем привести их не в хронологическом порядке, а в том порядке, который будет необходим для доказательств моего тезиса. Для этого материал будет приводиться в соответствии с порядком этих механизмов, обусловленным влиянием динамики аналитической ситуации на их отношения между собой. В заключение доклада будут изложены теоретические выводы, сделанные на основе представленного материала. Примеры, о которых пойдет речь, взяты из анализа двух пациентов, точнее, с продвинутого этапа их анализа. В целях обеспечения анонимности я не буду говорить, о каком из пациентов конкретно идет речь в определенном случае, а буду говорить лишь о фактических нарушениях. Надеюсь, что это не повлияет на точность аналитического описания.

Наблюдение за подготовкой пациента к нападению на связь между двумя объектами не представляет особой сложности, так как аналитик в любом случае должен установить связь с пациентом при помощи вербальной коммуникации и своего аналитического опыта. От этого зависит степень эффективности их взаимоотношений, и поэтому мы сможем увидеть нападения пациента на эти взаимоотношения.

В этой статье я не буду касаться типичного сопротивления интерпретациям, за исключением ссылок на описания деструктивных нападений на саму вербальную мысль, приведенных в моей статье «Различия между психотической и непсихотической частями личности» (Bion 1957a).

КЛИНИЧЕСКИЕ СЛУЧАИ

Теперь я приступаю к описанию случаев, предоставивших мне возможность дать пациенту понятную для него интерпретацию его поведения, направленного на разрушение связи двух объектов друг с другом.

Вот эти примеры.

I. У меня появились причины дать пациенту интерпретацию его привязанности к своей матери и проявлений им этой привязанности по отношению к ней за ее способность справиться с непокорным ребенком. Пациент попытался выразить свое согласие со мной, однако, несмотря на то, что ему нужно было сказать всего лишь несколько слов, он не смог произнести их до конца и стал заикаться, в результате чего выражение им согласия растянулось на полторы минуты. Реальные звуки его речи красноречиво свидетельствовали о затруднении дыхания, чередовавшемся с бульканьем, как будто он в это время жадно пил воду. Я обратил его внимание на эти звуки, и он согласился с их
описанием и с тем, что они имели особенный характер.

II. Пациент пожаловался мне, что не может заснуть. Проявляя признаки страха по этому поводу, он сказал: «Так дальше продолжаться не может». Его бессвязные замечания говорили о поверхностном ощущении того, что если он не сможет спать, произойдет какая-то катастрофа, похожая на безумие. Сославшись на материал предыдущей сессии, я предположил, что он не засыпает потому, что боится своих возможных снов. Он отрицал это и сказал, что не может думать, потому что промок. Я напомнил ему, что в его понимании, слово «промок» является выражением презрения к тому, кого он считает слабым и сентиментальным. Он снова не согласился со мной и заметил, что состояние, о котором он говорил, было совершенно противоположным. На основании своих знаний о пациенте я сделал вывод о том, что его поправка в данном случае была обоснованной, а ощущение сырости возникало как проявление ненависти и зависти, ассоциировавшихся у него с атаками в виде испражнения мочи на объект. Поэтому я сказал ему, что вдобавок к своему поверхностному страху перед сновидениями он боится спать еще и потому, что для него это будет все равно, что выскочить из собственной психики. Последующие ассоциации показали: он чувствовал, что мои хорошие
интерпретации всегда сразу же расщеплялись в его сознании и становились психической мочой, которая затем бесконтрольно циркулировала в его психике. Поэтому сон у него был неразрывно связан с бессознательным, что соответствовало состоянию неизлечимого безумия. Он сказал: «Теперь мне сухо». Я ответил, что у него возникло ощущение, что он проснулся и способен думать, но это хорошее состояние неустойчиво.

Современный психоанализ. О проблемах достижения инсайта в психоанализе

Сложность данного разговора о психоаналитической технике предполагает, что перед тем, как перейти к подробной характеристике ряда проблем, имеющих отношение к теме моего доклада, я должен сказать о том, на каких исходных положениях я основывался при его написании.

Психоанализ предлагает теорию, нашедшую применение во многих, если не во всех, психотерапевтических техниках и предлагает рациональное решение даже в тех случаях, когда о его применении нет и речи. Некоторые наиболее важные в этих техниках процедуры играют в психоаналитической терапии в лучшем случае периферийную роль. Они используются в начальных или критических фазах лечения, и некоторые из них считаются параметрами, приспосабливающими технические правила к специфическим ситуациям или расстройствам (Loewenstein 1951; Eissler 1953). Даже в тех случаях, когда введения параметров можно, избежать, пациент окажется в состоянии воспринять вмешательство аналитика в виде интерпретации как объяснение или ободряющий намек, а характер лечебной ситуации (когда аналитик, например, не реагирует на критику или агрессию) будет способствовать достижению корректирующего опыта2. «Валентность» этого опыта становится очевидной в силу того факта, что в процессе лечения большая часть реакций пациента на опыт подобного рода рано или поздно будет рассматриваться с точки зрения их связи с защитой и сопротивлением.

При помощи термина «сопротивление» и временной характеристики («рано» или «поздно) мы раскрываем отличительное качество психоаналитической терапии — то, что она представляет собой процесс, суть которого можно выразить свободно трактуемым понятием «прогрессивное развитие с течением времени в определенном направлении». Правда, временные затраты в данном случае будут значительны, а временная кривая — неровной, но если мы используем показатели, разумно отделенные от флуктуации симптомов (создающих простор для мимолетных пейоративных фаз во всех сферах), то есть если мы используем нужные показатели (как мы обычно поступаем при оценке случаев в клинической практике), нам очень часто (когда наши дела идут успешно) удается заметить подъем кривой. Я не хочу этим сказать, что другие виды психотерапии не являются процессами: я лишь имею здесь в виду, что в данной процедуре понятие «процесс» имеет не столь большое значение, его «направление» не зависит от тех же самых критериев, а сам процесс, несмотря на очевидные и заслуживающие внимания исключения (Gill 1954), представляется совершенно другим.

Сердцевиной психоанализа, сердцевиной его терапевтической эффективности и исследовательской ценности является аналитический процесс с его неисчерпаемыми сложностями и неожиданностями. Большая часть наших клинических утверждений связана (или должна быть связана) с поведением во время этого процесса, а большинство наших теоретических формулировок возникло из потребности в объяснении его характера, его регулирования при помощи психоаналитической техники. В этом заключается причина тесной связи между теорией и техникой с самого начала работы Фрейда. Понятие «Оно» появилось, когда einer dunklen Ahnung folgend (следуя смутному предчувствию) он заменил гипнотическое исследование аналитической ситуацией. Я думаю, нет никакого сомнения в том, что по прошествии нескольких этапов этой трансформации появилось предсознательно существующее понятие. Короче говоря, аналитическая ситуация с ее требованиями и правилами, включая лежачее положение пациента и «анонимность» аналитика, является не конгломератом случайных процедур или разрозненных остатков ранних терапевтических приемов Фрейда и особенностей его характера, а целостной системой (Loewenstein 1951a, 1951b), предназначенной для выполнения двух целей — лечения и квазиэкспериментального исследования.

Известно немало примеров постоянного взаимодействия между теорией и техникой (О более полной информации по этому вопросу см. Harunann 1951; Kris 1951; Lorand 1948). Можно сказать, что из этого взаимодействия и состоит история психоанализа. Иногда его зачинщиком выступает одна сторона, иногда — другая, а развитие осуществляется, по-моему, благодаря появлению в нашем распоряжении новых клинических картин. Эволюция взглядов Фрейда показывает нам, какое огромное значение для психоанализа имели полностью проанализированные обсессивные невротики или контакты с психотиками (к сожалению, довольно редкие в то время), а позже, после Первой мировой войны — изучение неврозов характера. Вклад детского анализа в 20-е годы (Freud, A. 1927; Klein 1932), лечение пограничных больных и более частые контакты с психотическими пациентами в 40-е и 50-е годы относятся уже к современности.
Изменения в технике, о которых я хочу рассказать в своем докладе, едва ли были где-либо зарегистрированы. Они являются неотъемлемой частью развивающихся паттернов клинической практики. При попытках их изучения посредством опросов появились противоречивые и не поддающиеся оценке данные. При этом не был использован другой источник этих изменений — клиническая литература и сами работы по технике. Я надеюсь, что проницательная, исторически мыслящая и в то же время клинически компетентная и интересующаяся клиническими данными группа коллег когда-нибудь представит нам отчет, основанный на этих источниках. Это будет отчет не только о разнообразных техниках, практикуемых аналитиками в настоящее время (этих техник насчитывается огромное множество), но и о развитии этих различных методов из своего единого источника — стандартной процедуры. В этой связи мы обнаруживаем одну из ее дополнительных функций: она служит стандартом, который помогает обнаружить различия в сравниваемых техниках.

Беглый обзор, по моим предположениям, укрепит впечатление о том, что в последнее время в работах по технике все больше внимание уделяется проблемам, связанным с функциями Эго. Тем не менее, в этой обширной области произошло заметное смещение акцента: если вначале наше внимание было в основном сосредоточено на межсистемных функциях Эго, то есть на взаимоотношениях Эго с Ид и Супер-Эго, то в последнее время у нас появился интерес и к внутрисистемным функциям Эго (Hartmann 1950). Таким образом, интерес к защите (например, интерес к сопротивлениям) сочетается теперь с некоторыми рассуждениями об интеграционных (синтетических) тенденциях Эго, которые, как правило, связаны и с межсистемными, и с внутрисистемными конфликтами. Мои комментарии отражают эти изменения. В них я пытаюсь лишь дополнить другие подходы, а не опровергнуть их.

Современный психоанализ. О терапевтической работе в психоанализе

Углубление нашего понимания терапевтической работы в психоанализе должно опираться на более глубокое понимание психоаналитического процесса. Под «психоаналитическим процессом» я имею в виду взаимодействие между пациентом и аналитиком, приводящее к структурным изменениям в личности пациента. Сегодня, когда психоаналитические исследования и практика насчитывают уже более пятидесяти лет, мы, по крайней мере, если и не понимаем лучше, то способны хотя бы оценить ту роль, которую играет взаимодействие со средой в образовании, развитии и сохранении целостности психического аппарата. Психоаналитическая Эго-психология, основанная на многочисленных исследованиях развития Эго, предоставила в наше распоряжение некоторые инструменты для решения центральной проблемы соотношения между развитием психических структур и их взаимодействием друг с другом, а также взаимосвязей между образованием Эго и объектными отношениями.

Если понятие «структурные изменения в личности пациента» что-нибудь да значит, оно должно означать, что во время психоаналитического терапевтического процесса возобновляется развитие Эго. Этот процесс основан на взаимоотношениях с новым объектом — аналитиком. Данная статья как раз и посвящена характеру и влиянию этого нового вида взаимоотношений. В этом смысле было бы полезно сравнить наши представления о важности объектных отношений для образования и развития психического аппарата с динамикой терапевтического процесса. Эта статья представляет собой первую попытку решения задачи подобного рода.

Кроме того, нужно будет сказать о разработанных в разной степени психоаналитических теориях по проблемам объектных отношений, переноса, взаимоотношений между инстинктивными влечениями и Эго, функции аналитика в аналитической ситуации, а также о традиционных взглядах на эти явления. Я считаю, что для последовательного изложения своей точки зрения мне обязательно придется, отклоняясь от основной темы статьи, уделить внимание этим проблемам.

Таким образом, моя статья не представляет собой систематического изложения темы, которой она посвящена. Она состоит из четырех частей, в которых проблема рассматривается с различных точек зрения, в надежде на то, что все легко узнают главных персонажей, несмотря на их редкое появление на сцене. Более систематический подход к предмету статьи потребовал бы обзора более обширной литературы — задачи, которую я в настоящее время не могу выполнить.

Перед тем как закончить это вступление, мне хотелось бы подчеркнуть, что данная статья не является статьей о психоаналитической технике и в ней не ставится задача предложить какие-то модификации или изменения в технике. Со времени возникновения психоанализа психоаналитическая техника изменялась и продолжает меняться. Лучшее понимание характера терапевтической работы в психоанализе может повлечь за собой изменения в технике, однако этот процесс должен быть тщательным образом проработан, и его рассмотрение выходит за рамки темы этой статьи.

То, что отношения между аналитиком и пациентом представляют собой объектные отношения, уже считается аксиомой. Тем не менее классические концепции, касающиеся терапевтической работы и роли аналитика в аналитических взаимоотношениях, не соответствуют нашим современным представлениям о динамической организации психического аппарата. Я имею здесь в виду психический аппарат в целом, а не одно лишь Эго. Современная психоаналитическая Эго-психология представляет собой, по-моему, нечто большее, чем простое дополнение к психоаналитической теории инстинктивных влечений; она является уточнением общей теории динамической организации психического аппарата, и в настоящее время в психоанализе идет процесс интеграции в эту психологическую теорию наших прошлых знаний об инстинктивных влечениях. Влияние психоаналитической Эго-психологии на развитие психоанализа говорит о том, что Эго-психология не просто изучает часть психического аппарата, а выводит на новый уровень наши представления о психическом аппарате в целом. В дальнейшем я еще вернусь к этому утверждению.

В процессе анализа мы получаем возможность наблюдать и исследовать примитивные и сложные процессы взаимодействия — взаимодействия между пациентом и аналитиком, которое приводит к интеграции или дезинтеграции Эго пациента. Подобные взаимодействия, которые я соответственно назову интеграционными и дезинтеграционными переживаниями, происходят многократно, но остаются незамеченными, поскольку редко становятся объектом нашего внимания и наблюдения. Помимо того, что аналитику трудно осуществлять самонаблюдение при взаимодействии с пациентом, существует еще одна специфическая причина теоретического плана, почему подобные взаимодействия часто не принимают во внимание и отвергают. Она заключается в том, что психический аппарат рассматривается как замкнутая система, и поэтому аналитик не считается действующим лицом того этапа анализа, на котором происходит возврат к детскому развитию, послужившему причиной возникновения инфантильного невроза и в ходе которого этот детский невроз реактивируется в виде развития, образования и разрешения невроза переноса. Подразумевается, что аналитик должен при этом вести себя как пассивное зеркало бессознательного, занимающее строго нейтральную позицию.

Подобный нейтралитет аналитика, вероятно, необходим по следующим соображениям: (1) он вызван интересами научной объективности для того, чтобы не допустить отрицательного влияния эмоций аналитика на его наблюдения, и (2) стремлением создать tabula rasa для переносов пациента. Последняя причина тесно связана с общими требованиями научной объективности и стремлениями избежать вмешательства субъективного фактора, но она правомерна и в отношении анализа как такового, поскольку аналитик действует не только как наблюдатель определенных процессов, но и как зеркало, которое при помощи вербальной коммуникации активно отражает обратно по направлению к пациенту сознательные и особенно бессознательные процессы последнего. Специфический аспект этого нейтралитета заключается в том, что аналитик должен избежать роли «фигуры из прошлого» (или ее антипода), отношение к которой пациент переносит на аналитика. Вместо этой навязываемой ему роли он должен сохранять объективность и нейтралитет, достаточные для переадресования обратно пациенту тех ролей, которые тот навязывает ему и себе при переносе. Сейчас мы должны более четко определить значение подобной объективности и нейтралитета для терапевтического сеттинга.

Cовременный психоанализ. О терапевтической работе в психоанализе. Часть 2.

Когда пациент сможет говорить, не используя при этом защитных механизмов, непосредственно со своего истинного уровня регрессии, достичь которого ему помог анализ этих механизмов, он сам, выражая свой опыт словами, начинает творчески пользоваться языком, то есть начинает достигать инсайта. Разговаривая с аналитиком, он пытается завязать с ним контакт как с представителем организации реальности Эго более высокого уровня: можно сказать, что этот контакт нужен ему для того, чтобы самому достичь инсайта в процессе вербальной коммуникации с аналитиком как носителем организации подобного уровня. Пациент будет в состоянии осуществить подобную коммуникацию в том случае, если аналитик при помощи собственной коммуникации предстанет перед ним как более зрелая личность, которая в состоянии ощущать вместе с пациентом, что и как переживает последний, и которая видит в этих переживаниях нечто более значительное, чем пациент. Это нечто более значительное не обязательно больше по своему содержанию: оно больше по своей организации и значению. Индивид стремится к нему, и «внешняя реальность», которую представляет и проводником которой является аналитик, должна предложить ему это нечто более значительное.

Аналитик, выполняя часть своей работы, переживает очистительный эср-фект «регрессии на службе Эго» и осуществляет частичный самоанализ или частичный повторный анализ. Фрейд по этому поводу заметил, что его собственный самоанализ развивался на основе анализа пациентов, и это было нужно для достижения психической дистанции, которая требуется для любой работы подобного рода (Freud 1954, с. 234).

Пациент, в котором аналитик видит нечто более значительное по сравнению с тем, что он представляет собой в данный момент, пытается обрести это «нечто» при помощи коммуникации с аналитиком, которая может привести к образованию новой идентичности с реальностью. Пациенты по-разному (пытаясь преодолеть сопротивления или невзирая на них) стремятся к достижению этого интеграционного опыта, но их попытки в той или иной степени ослабевают, когда они достигают уровня всемогущей и магической идентификации, а чем меньше они стремятся к подобному опыту, тем менее эффективным будет их анализ. Терапевт, в зависимости от мобильности и потенциальной силы механизмов интеграции пациента, должен быть в той или иной степени откровенным и «примитивным» в своих средствах сообщения пациенту о своей доступности в качестве зрелого объекта и о своих интеграционных процессах. Мы называем анализом вид организующего и реструктурирующего взаимодействия между пациентом и терапевтом, осуществляемого в основном на уровне вербальной коммуникации. Развитие речи как средства важной и понятной коммуникации с «объектами» связано, по-видимому, с достижением ребенком эдиповой стадии психосексуального развития, по крайней мере в первом приближении. Внутренние связи между развитием речи, образованием Эго и объектов, а также эдиповой фазой психосексуального развития еще не изучены. Если подобные связи существуют — а я верю, что это так, — то тогда следует провести разграничение между анализом и более примитивными средствами интеграционного взаимодействия. Установление между этими видами жестких границ приведет, однако, к игнорированию или отрицанию сложностеи развития и динамики психического аппарата.

В заключительной части данной статьи я надеюсь немного прояснить теорию терапевтической работы в психоанализе путем рассмотрения некоторых аспектов такого понятия и явления, как перенос. В отличие от современных тенденций в психоанализе сузить значение этого термина до очень специфического и ограниченного значения, я попытаюсь восстановить первоначальное богатство связанных между собой явлений и психических механизмов, которые стоят за этим понятием, и внести свою лепту в объяснение этих взаимосвязей.

Когда Фрейд говорит о неврозах переноса, противопоставляя их нарцисси-ческим неврозам, он использует этот термин в двух значениях: (1) перенос содержащегося в Эго либидо на объекты при неврозах переноса (при нарцис-сических неврозах либидо остается в Эго, а та его часть, которая не «переносится» на объекты, снова возвращается в Эго). В этом значении перенос фактически равнозначен объектному катексису. Можно привести выдержку из важной ранней статьи Фрейда, посвященной переносу: «Первая любовь и ненависть представляют собой перенос аутоэротических приятных и неприятных чувств на объекты, вызывающие эти чувства. Первая "объектная любовь" и "объектная ненависть" являются, так сказать, первоначальными переносами...» (Ferenczi 1950). (2) Второе значение этого термина, связанное с различиями между неврозами переноса и нарциссическими неврозами, — это перенос отношений с детскими объектами на поздние объекты, особенно на аналитика в аналитической ситуации.

Сегодня термин «перенос» чаще всего употребляют именно в этом втором значении. Я сошлюсь на две новые значительные работы о переносе. Вельдер в своем докладе под названием «Введение в обсуждение проблемы переноса» (Waelder 1953), сделанном на Женевском конгрессе, сказал: «Перенос можно считать попыткой пациента в аналитической ситуации возродить и передать аналитику ситуации и фантазии своего детства.» Хоффер в своем докладе под названием «Перенос и невроз переноса» (Hoffer 1954), сделанном на том же конгрессе, утверждает следующее: «Термин "перенос" имеет отношение к тому общеизвестному факту, что люди, вступая в какую-нибудь форму объектных отношений... переносят на свои объекты те образы, с которыми они столкнулись в своих прошлых детских переживаниях... Термин "перенос", подчеркивающий влияние нашего детства на нашу жизнь в целом относится, таким образом, к наблюдениям, в которых люди при контактах с объектами — реальными, воображаемыми, положительными, отрицательными или амбивалентными — "переносят" свои воспоминания о важных переживаниях в прошлом, "изменяют реальность" этих объектов и наделяют их качествами из прошлого...»
Таким образом, для неврозов переноса характерен перенос либидо на внешние объекты, так сказать, в стремлении помешать присоединению либидо к Эго при нарциссических аффектах, и, кроме того, в них происходит перенос на современные объекты либидинозного катексиса (и защиты от него), первоначально относившегося к детским объектам.

Невроз переноса, в отличие от нарциссического невроза, является нозологическим понятием. В то же время термин «невроз переноса» употребляется и в техническом смысле для обозначения возрождения детского невроза в аналитической ситуации. В этом значении термина акцент сделан на втором значении понятия «перенос», так как возрождение детского невроза происходит вследствие переноса отношений с детскими объектами на современный объект — аналитика. Тем не менее соединение либидо с инфантильными объектами может быть перенесено на современные объекты лишь на основе осуществленного в детстве переноса либидо на (внешние) объекты. Следовательно, первое значение понятия «перенос» является имплицитным для технического понятия «невроз переноса».

Современный психоанализ. Оперативное мышление

Пьер Марти, Мишель де М' Юзан

Мы целиком и полностью присоединяемся к похвальным отзывам о замечательном докладе М. Фэна и К. Давида, которые тот, без сомнения, заслуживает. Мы считаем, что этот доклад восполняет многие пробелы в нашей области: мы находим в нем богатую пишу для размышлений теоретического и практического характера, которую наш доклад просто не в состоянии охватить.

В своем докладе М. Фэн и К. Давид приводят доказательства существования двойственного характера грез, который позволяет во всей полноте понять функциональное значение сновидений. Нам кажется, что позиция авторов напоминает подход Френча (который считал функцию грез частью процесса общей и основной интеграции) и создает основу для обобщения, так как функциональное значение, которое они обнаруживают у сновидения, с равным успехом можно отнести и к активности фантазий, если она инсценирует, драматизирует и символизирует напряжение влечений. Мы можем сделать вывод о важности этой интегративной функции, общей для грез и активности фантазий, на примере некоторых психосоматических пациентов с дефектами или существенными изменениями этой функции. Авторы согласны с этим, так как они пишут, что грезы защищают организм, связывая силы, «которые создают риск появления серьезных расстройств в соме». Дело в том, что у психосоматических пациентов недостаточная (по крайней мере, с функциональной точки зрения) активность фантазий сочетается с развитием совершенно оригинальной формы мышления, которую мы предлагаем назвать оперативным мышлением. Именно этой форме мышления и посвящен данный доклад.

Исследования, о которых здесь пойдет речь, непосредственно связаны с исследованиями, которые мы проводим в настоящее время вместе с К. Давидом. Они являются также результатом многочисленных обменов мнениями с М. Фэном в ходе проведения совместных исследований.

Оперативное мышление, которое мы хотим описать в данном докладе, до сего времени не привлекало внимания, возможно, по той причине, что его свойства не вызывали интереса у аналитиков. Отметим сразу же две его существенные особенности — появление сознательной мысли, которая (1) проявляется без видимой связи с заметной активностью фантазий; (2) дублирует действие и служит его признаком, иногда предшествует ему или следует за ним, но это всегда происходит в ограниченном временном поле. В настоящее время мы не можем с полной уверенностью утверждать, что у наших пациентов развита лишь эта форма мышления, однако сам факт ее существования позволяет предположить, что она представляет собой оригинальную разновидность объектных отношений и имеет нозографическое значение, сопоставимое с описаниями М. Буве.

Прежде чем подробнее остановиться на клиническом аспекте оперативного мышления, мы хотели бы изложить свои первые впечатления об этом явлении, источником которых послужили наши непосредственные контакты с больными.

Пациент пришел на консультацию с жалобами на обычные соматические симптомы. Он говорил о своих проблемах как о не связанных друг с другом вещах, не имеющих никакого значения. Судя по поведению пациента, аналитик не представлял для него ничего, кроме функции: пациент перекладывай на него свои симптомы и ждал от него своего выздоровления без какой-либо аффективной включенности со своей стороны. Несмотря на то, что больной отвечал на все вопросы, аналитика не покидало беспокойство, потому что подобный контакт не был целостным, и мы назвали бы то, что он чувствовал во время контакта, «безразличным отношением». Разумеется, пациент в своих контактах с аналитиком очень часто (чтобы не сказать всегда) относился к нему подобным образом. Нельзя сказать, что интервью не дало никаких результатов: оно позволило, например, связать появление его симптомов с определенными анекдотическими обстоятельствами, но, несмотря на старания врача, пациент дал лишь ассоциации, которые были связаны с материальными фактами и являлись частью ограниченного временного поля. В атмосфере консультации создалось впечатление, что пациент относится к аналитику как к сырым фактам и событиям, то есть подобные отношения носили непосредственный характер и были лишены как инфраструктуры, так и сверхструктуры. Тем самым в диалоге вырисовывался механизм изоляции невротического обсессивного типа, но на самом деле этот механизм отсутствовал: пациент не собирался дистанцироваться, используя психическую, вербальную или материальную манипуляцию: он присутствовал, но оставался пустым. Все это мало напоминало обсессивный механизм. Наряду с этим аналитик был озадачен идентификацией пациента. Необычным в данном случае было то, что пациент испытывал трудности с идентификацией и приходил в замешательство от возможного применения психотерапии.

Если эта форма оперативного мышления избирательно связана с «психосо-матозами» — термином, который мы будем использовать для обозначения заболеваний, в которых ярко выражена предрасположенность индивида к соматическим способам выхода из конфликтных ситуаций, то она, несомненно, присутствует и в некоторых неврозах характера. Наряду с этим было бы интересным выяснить, как она проявляется в некоторых видах психозов.

Оперативное мышление присутствует в самых разных клинических картинах, но было бы полезным рассмотреть его отдельно как симптом, потому что оно обладает достаточно стабильными собственными характеристиками, благодаря которым его можно обнаружить. О них мы и хотели бы сейчас поговорить.

Лучше всего, по нашему мнению, привести сначала один клинический пример. Ограниченный объем нашего доклада не позволит нам изложить наши наблюдения полностью. В качестве компенсации характерная последовательность нашего изложения поможет понять особенности этой формы мысли в целом.

Современный психоанализ. Пограничная организация личности

Отто Кернберг

В данной статье я попытаюсь дать систематическое описание симптоматических, структурных и генетико-динамических аспектов так называемых «пограничных» расстройств личности. В литературе подобные формы психопатологии называют по-разному: «пограничные состояния» (Knight 1953), «пред-шизофреническая» структура личности (Rapaport et al. 1945, 1946), «психотические характеры» (Frosch 1964), «пограничнаяличность» (Rangell 1955; Robbins 1956). У некоторых авторов остается непонятным, относятся ли у них такие термины, как «амбулаторная шизофрения» (Zilboorg 1941) и «псевдоневротическая шизофрения» (Hoch & Polatin 1949) к личностям с пограничными расстройствами или к более регрессирующим психотическим пациентам, симптоматика которых напоминает пограничные состояния. В психоаналитических исследованиях «как будто» личностей (Deutsch 1942), структуры шизоидной личности (Fairbairn 1952) и пациентов с сильными нарушениями Эго (Gitelson 1958) речь, по-видимому, также идет о пациентах с пограничным состоянием психики.

Существует важная разновидность психопатологических констелляций, при которых имеет место достаточно специфическая и исключительно стабильная форма патологической структуры Эго. Патология Эго в этом случае отличается как от патологии Эго при неврозах и не очень тяжелых характерологических заболеваниях, так и от аналогичной патологии при психозах. Заболевания этих пациентов относятся к пограничной области между неврозом и психозом. Термин «пограничная организация личности» более точно, чем термин «пограничные состояния» или другие термины, описывает подобных пациентов и присущую им стабильную патологическую организацию личности (Kernberg 1966). Эта патологическая организация отличается от переходного состояния, которое рано или поздно приводит к неврозу или психозу.


Симптомы у этих пациентов могут быть похожи на симптомы при неврозах и расстройствах характера, поэтому без тщательного диагностического осмотра можно и не обратить внимания на особенную характерологическую организацию этих пациентов, и в результате будет выработан неправильный курс лечения. Пограничная организация личности требует особых терапевтических подходов, которые основываются на точном диагностическом исследовании.

У пациентов с пограничной организацией личности могут возникать кратковременные психотические периоды, когда они испытывают тяжелый стресс или находятся под воздействием алкоголя или наркотиков. Эти периоды обычно переходят в стадию ремиссии в результате короткого, но в то же время четко структурированного лечения. При использовании классических аналитических подходов у этих пациентов теряется способность к проверке реальности и могут даже возникнуть маниакальные идеи, ограничивающиеся переносом. Таким образом, у них развивается трансферентный психоз, а не невроз переноса (Wallerstein 1958). Как правило, у пациентов при этом сохраняется способность к проверке реальности, за исключением тех периодов, когда они находятся в особых состояниях — в состоянии сильного стресса, в состоянии регрессии, вызванной алкоголем или наркотиками, или в состоянии трансферентного психоза (Frosch 1964). В результате клинических интервью пациентов можно сделать вывод, что у них нет нарушений формальной организации мыслительных процессов. В ходе психологического тестирования, особенно при использовании неструктурированных проективных тестов, у них часто обнаруживается преобладание первичного процесса (Rapaport et al. 1945, 1946).
Когда появляется возможность обнаружить различия между пограничной организацией личности и психотическими состояниями (Frosch 1964), то обычно труднее найти различие между пограничной организацией личности и неврозами. Ввиду подобного рода трудностей я попытался в этой статье выявить прежде всего различия последнего рода.

ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ

При анализе дескриптивных, структурных и генетико-динамических аспектов пограничной организации личности, уделяя особое внимание типичной патологии объектных отношений, мы сталкиваемся с различными теоретическими взглядами и терапевтическими подходами большого числа авторов. Наиболее ранними публикациями на эту тему были в основном клинические описания пациентов, которые в настоящее время считаются «пограничными», например, описания, выполненные Зильборгом (Zilboorg 1941), Хохом и Пола-тином (Hoch, Polatin 1949), и результаты тестирования, проведенного Рапапор-том, Гиллом и Шефером (Rapaport et al. 1945, 1946). Зильборг (Zilboorg 1957) в дальнейшем продолжил работу над этими описаниями, а Хох и Кэттелл (Hoch, Cattell 1959) разработали методы диагностики «псевдоневротической шизофрении». Другие особенности симптомов пациентов в пограничном состоянии были изучены Быховски (Bychowski 1953), который также выяснил некоторые важные структурные характеристики этих пациентов, такие, как активность диссоциированных примитивных состояний Эго и расщепление родительских образов на хорошие и плохие объекты. Следует сказать о том, что Зильборг и Хох, которые внесли основной вклад в дескриптивный анализ пограничных состояний, полагали, что все эти пациенты являются больными шизофренией; они и не подозревали, что столкнулись с иной формой психопатологии.

Вплоть до недавнего времени в литературе под понятием «пограничный» понимали как кратковременные острые проявления быстрой регрессии от невротической симптоматики к открытой психотической реакции, так и стабильное хроническое функционирование на пограничном уровне между неврозом и психозом (Rangell 1955; Robbins 1956; Waelder, R. et al. 1958), что приводило к немалой путанице. Термин «пограничный» следует применять по отношению к пациентам, хроническая характерологическая организация которых не относится ни к типично невротической ни к типично психотической организации и обладает следующими признаками: (1) типичными симптоматическими констелляциями; (2) типичной констелляцией защитных действий Эго; (3) типичной патологией интернализированных объектных отношений и (4) характерными генетико-динамическими особенностями. Фрош (Frosch 1964) выяснил различия между диагностикой пограничной организации личности и диагностикой психоза. Он подчеркивает, что, несмотря на изменения взаимоотношений с реальностью и ощущения этой реальности, пациенты в пограничном состоянии, в отличие от пациентов с психотическими реакциями, сохраняют способность к проверке реальности.
Литературу о структурных аспектах пограничной организации личности можно разбить на две группы: (1) публикации, посвященные неспецифическим проявлениям слабости Эго и регрессии к первоначальным когнитивным структурам, относящимся к первичному процессу мышления, и (2) публикации, посвященные специфическим защитным операциям, характерным для пограничной организации личности. На литературу из первой группы повлияла работа Рапапорта, Гилла и Шефера (Rapaport et al. 1945, 1946), особенно открытие ими существования группы «предшизофренических» пациентов, у которых по результатам тестирования наблюдалось преобладание первичного процесса мышления, что являлось отражением слабости их Эго по сравнению с Эго невротических пациентов. Найт (Knight 1953) синтезировал общие дескриптивные особенности этих пациентов и значение фактора слабости Эго для лечения. Он привлек внимание к тяжелой форме регрессии при переносе и вызванной этим необходимости изменения психотерапевтического подхода к этим пациентам.

Современный психоанализ. Пограничная организация личности. Часть 2.

II. Примитивная идеализация. Под этим термином имеется в виду тенденция рассматривать внешние объекты как исключительно хорошие, что бы убедить себя в том, что они смогут обеспечить защиту от «плохих» объектов и в то же время не загрязнятся, не испортятся и не разрушатся под воздействием чьей-либо агрессии (или проекции агрессии) на другие объекты.

Примитивная идеализация создает нереальные, хорошие и мощные образы объектов, что оказывает негативное влияние на развитие Супер-Эго и Эго-идеала. Этот термин предлагается для противопоставления поздним формам идеализации, например тем, которые присутствует у пациентов, страдающих депрессией, когда они идеализируют объекты из-за чувства вины за свою агрессию по отношению к объекту. В предыдущей статье я предложил назвать этот механизм «преддепрессивной идеализацией» (Kernberg 1966), но в настоящее время термин «примитивная идеализация» представляется мне более предпочтительным. Примитивная идеализация — это не сознательное или бессознательное признание своей агрессивности по отношению к объекту, не чувство вины за эту агрессивность и не забота об объекте. Таким образом, она представляет собой не реактивное образование, а скорее непосредственное проявление защитной фантазии примитивной структуры, в которой отсутствует реальное рассмотрение идеального объекта и существует лишь простая потребность в нем как в средстве защиты от окружающего мира, состоящего из опасных объектов. Кроме того, этот идеальный объект играет роль реципиента всемогущей идентификации, чтобы разделить величие идеализированного объекта и найти в нем защиту от агрессии и источник непосредственного удовлетворения своих нарциссических потребностей. Следовательно, идеализация отражает лежащее в ее основе всемогущество и еще один вид пограничной защиты, о котором будет говориться ниже. Примитивную идеализацию можно считать предшественником поздних форм идеализации.

III. Ранние формы проекции, прежде всего проективная идентификация. У пациентов с пограничной организацией личности ярко выражены проективные тенденции, причем проекция преобладает не только в количественном, но и в качественном отношении. Главная цель проекции заключается в экстернализации плохих и агрессивных образов себя и объектов, и главным последствием этой потребности является возникновение опасных карающих объектов, от которых пациент стремится найти защиту. Эта проекция агрессии носит довольно безуспешный характер. У подобных пациентов в целом сформировались достаточно отчетливые границы Эго, что в большинстве ситуаций позволяет отделять свою личность от объектов, но при проекции агрессии эта отчетливость ослабляется интенсивностью потребностей в проекции и общей слабостью Эго, характерной для этих пациентов. В результате у них возникает ощущение, что они по-прежнему идентифицируют себя с объектом, на который проецируют свою агрессивность. Их продолжающаяся «эмпатия» по отношению к угрожающему им объекту поддерживает и усиливает чувство страха перед собственной проецируемой агрессией, поэтому они вынуждены контролировать объект с тем, чтобы не допустить его нападения на них под влиянием (проецируемых) агрессивных импульсов: они вынуждены атаковать и контролировать объект, пока он не напал на них и не уничтожил их (в этом заключаются их опасения).

В общем можно сказать, что для проективной идентификации в подобной ситуации характерно неполное разделение между личностью и объектом, когда пациент при проекции продолжает переживать импульс и одновременно страх перед этим импульсом, а также испытывает потребность в контроле над внешним объектом (Kemberg 1966; Rosenfeld 1963). На более высоких уровнях развития Эго поздние ёэормы проекции не обладают этим свойством; например, у пациентки, страдающей истерией, проекция сексуальных импульсов укрепляет вытеснение. Женщина, склонная к истерии, презирающая мужчин или испытывающая перед ними страх из-за их сексуального интереса к ней, ничего не подозревает о наличии собственных сексуальных импульсов и поэтому не «проявляет эмпатию» к «врагу» из-за страха перед ним. Это агрессивное нарушение образов объектов оказывает патологическое влияние и на развитие Супер-Эго.

IV. Отрицание. У пациентов с пограничной организацией личности этот механизм можно наблюдать очень часто; особенно распространены примитивные проявления отрицания, а не высшие его формы. Отрицание предстает перед нами в виде «взаимного отрицания» двух эмоционально независимых друг от друга областей сознания (мы можем сказать, что в данном случае отрицание укрепляет расщепление). Пациент знает о том, что в это время его восприятие, мысли и чувства в отношении самого себя или других людей полностью противоположны тому, что он испытывал раньше, однако воспоминания об этом не имеют эмоциональной поддержки и не могут повлиять на то, что он испытывает в данный момент. В дальнейшем он может вернуться к предыдущему состоянию Эго и отрицать нынешнее, по-прежнему испытывая влияние воспоминаний, но он не в состоянии обеспечить эмоциональную связь между этими двумя состояниями. Отрицание у рассматриваемых мною здесь пациентов может проявиться и в виде простого невнимания к какой-то части своего субъективного опыта или внешнего мира. Под давлением пациент признается в том, что знает о существовании этой отрицаемой им части, но он по-прежнему не может интегрировать ее в свой эмоциональный опыт.

Следует заметить, что отрицаемое пациентом в данный момент уже известно ему в других областях его сознания, то есть отрицаются эмоции, которые он уже испытывал (и которые он помнит), и знание об эмоциональной уместности определенной ситуации с точки зрения реальности, о котором пациент уже получил или может снова получить сознательное представление. Все это отличается от высших форм отрицания, например от механизма отвержения (Freud 1925). При отвержении в психическом содержании присутствует «отрицательный знак»: пациент утверждает, что знает о том, что он, его лечащий врач или другие могут подумать о чем-либо, но отвергает такую возможность как чисто умственную спекуляцию. В этом случае эмоциональная уместность отрицаемого так и не формируется в сознании и остается вытесненной. Отвержение представляет собой высшую форму отрицания, связанную с вытеснением и достаточно близкую к термину «изоляция». Промежуточный уровень отрицания, также часто встречающийся у пациентов с пограничной организацией личности, — это отрицание эмоций, противоположных испытанным в этот момент сильным эмоциям, особенно маниакальное отрицание депрессии. Важно отметить, что, несмотря на то, что мы говорим лишь об отрицании одной эмоции, при отрицании депрессии, как в маниакальной, так и в депрессивной диспозициях, происходит активация специфических патогенных объектных отношений. При подобном отрицании для укрепления положения Эго в борьбе с угрожающей ему частью субъективного опыта используется крайний противоположный аффект.

овременный психоанализ. Роль гомосексуального катексиса в психоаналитическом лечении

М. Фэн, П. Марта

Последнее десятилетие ознаменовалось эволюцией понятия гомосексуальности и ее интерпретации.

Нам представляется интересным показать влияние этого движения на анализ взрослых пациентов — его вклад в появление в современном анализе прегенитальной интерпретации в соответствии с направлением, указанным Фрейдом.

Это стало возможным в результате синтеза разрозненных клинических данных, которые еще десять лет назад приводили в замешательство любого начинающего аналитика.
При этом мы будем опираться главным образом на работы французских авторов: во-первых, для того, чтобы полнее описать эту эволюцию на основе своих непосредственных впечатлений; во-вторых, на том основании, что, по нашему мнению, именно во Франции синтетическая форма этого движения, сосредоточенного на гомосексуальности при переносе, получила свое наиболее четкое выражение.

ПРОБЛЕМА ГОМОСЕКСУАЛЬНОСТИ ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

В то время бок о бок существовали следующие гипотезы, получившие клиническое подтверждение:
1. Гомосексуальность представляет собой созданную Эго защитную установку, связанную с неразрешенным страхом кастрации, обусловленным в свою очередь позитивным эдиповым конфликтом.
2. Она представляет собой влечение, описанное Фрейдом в работе о Вольфеманне, и соответствует биологической установке. Последняя, с одной стороны, сталкивается с негативным эдиповым конфликтом, с другой — с нарциссическим отказом Эго принять ее в качестве инициатора объектных отношений.

По этому поводу Фрейд говорил, что ее бессознательное принятие соответствует желанию кастрации, которое ipso facto приводит к ее вытеснению.

Одновременное существование этих двух концепций, в которых одна и та же установка приводила к совершенно противоположным результатам, не могло не внести сумятицы в умы молодых психоаналитиков.

3. К тому же еще не была внесена ясность во взаимоотношения между позитивным переносом, описанным как либидинозная связь между терапевтом и пациентом, и гомосексуальностью.

Тем не менее, все согласились с мнением Нунберга, утверждавшего, что благодаря позитивному переносу аналитик проникает в Эго пациента в качестве более восприимчивого Супер-Эго. Даже Райх признавал существование этого процесса, когда говорил, что позитивный перенос является нарциссической связью, под которой скрываются негативные тенденции.

Нарциссический аспект переноса в начале анализа был описан Марком Шлумбергером.
Заметим, что это, по крайней мере, частично, нарциссическое качество позитивного переноса, благодаря которому пациент становится восприимчивым к интерпретации, говорит о лежащем в его основе гомосексуальном удовлетворении, не зависящем от пола пациента.

4. Большой интерес начали вызывать работы и материалы, собранные аналитиками в ходе лечения психозов и детского психоанализа. В центре внимания оказались теории Мелани Кляйн, Федерна и Абрахама.

В центре внимания клинической работы оказались прегенитальность и связанные с ней виды объектных отношений. В то время активными сторонниками такого подхода были С. Лебовиси, Р. Диаткин, Ж. Фавро. Фигура матери все более затмевала блеск отца, и это не могло не вызвать живых откликов и определенного беспокойства. Все больше и больше голосов раздавалось в защиту мнения о том, что в некоторых случаях под влиянием регрессии невроз переноса с самого начала характеризуется проекцией на аналитика материнского образа, преэдипова фаллического образа, требующего интерпретации на том же уровне, что и эта регрессия.

Современный психоанализ. Способность к одиночеству

Дональд В. Винникотт

В данной статье мне хотелось бы рассмотреть способность индивида к одиночеству и привести доказательства того, что эта способность является одним из важнейших признаков зрелости эмоционального развития.

В психоаналитическом лечении практически в каждом случае наступает момент, когда для пациента большое значение приобретает его способность к одиночеству. Клинически это может выражаться в молчании во время сессии, и это не похоже на сопротивление молчание является определенным достижением пациента. Возможно, именно в этот момент пациент впервые оказывается в состоянии побыть в одиночестве. К этому аспекту переноса, в котором пациент остается один во время аналитической сессии, мне и хотелось бы привлечь внимание читателя.

По моим наблюдениям в психоаналитической литературе уделяется больше внимания страху перед одиночеством или стремлению к одиночеству, а не способности к нему. Наряду с этим значительное внимание уделяется также состоянию отстраненности — защитной организации, возникающей при ожидании наказания. Мне кажется, что сейчас назрела необходимость обсуждения позитивных аспектов способности к одиночеству. Возможно, что в литературе уже предпринимались попытки обсуждения данной темы, но мне о них ничего не известно. Я хотел бы упомянуть здесь лишь о фрейдовском понятии зависимое отношение (в статье «Введение в нарциссизм», 1914).

Взаимоотношения между двумя и тремя людьми

Концепция взаимоотношений между двумя и тремя людьми принадлежит Рикману. Мы часто говорим об эдиповом комплексе как о периоде преобладания взаимоотношений между тремя людьми в сфере переживаний. Любая попытка описать эдипов комплекс как взаимоотношения между двумя людьми потерпит неудачу. Тем не менее, подобные отношения также имеют место: они связаны с относительно ранними стадиями истории индивида. Первые взаимоотношения между двумя людьми — это взаимоотношения младенца со своей матерью (или тем, кто ее заменяет). Они существуют до тех пор, пока младенец не выделит качества матери (или того, кто ее заменяет) и не соединит их с идеей отца. Посредством взаимоотношений между двумя людьми можно описать понятие Кляйн «депрессивная позиция», и, наверное, будет правильным сказать, что подобные взаимоотношения являются важной особенностью ее концепции.

Насколько же естественным после рассмотрения взаимоотношений между двумя или тремя людьми сделать еще один шаг назад и рассмотреть взаимоотношения одного человека с самим собой! Вначале может показаться, что разновидностью этих взаимоотношений является нарциссизм (либо в ранней форме вторичного нарциссизма либо непосредственно в форме первичного нарциссизма). Я считаю, что переход от взаимоотношений между двумя людьми к взаимоотношениям одного человека с самим собой потребует существенного пересмотра опыта нашей аналитической работы и непосредственных наблюдений за матерями и младенцами.

Реальное пребывание в одиночестве

Я должен заранее предупредить о том, что не собираюсь обсуждать одиночество как таковое. Преступник может отбьтать наказание в одиночной камере и тем не менее быть неспособным пребывать в одиночестве. Глубину его страданий при этом даже невозможно себе представить. В то же время многие люди еще в детстве приобретают способность извлекать радость из своего одиночества и даже считают его самой ценной вещью в жизни.

Способность к одиночеству представляет собой либо явление исключительной степени сложности, возникающее в процессе развития личности после возникновения взаимоотношений между тремя людьми, либо явление ранней жизни, заслуживающее специального исследования потому, что оно служит основой неестественного одиночества.

Современный психоанализ. Торможение, симптом и страх: сорок лет спустя

Роберт Вельдер

С ЧЕГО ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

Работа Фрейда «Торможение, симптом и страх» появилась осенью 1926 года. Мне поручили сделать о ней доклад на одном из небольших собраний, которые в то время устраивались в его доме 2. Впоследствии этот доклад был опубликован в качестве рецензии в «Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse», а его английский перевод был опубликован в «International Journal of Psychoanalysis». Мы приводим в данной статье первоначальный текст рецензии (Waelder 1929) с незначительными изменениями.
Исключительное богатство содержания этой работы, в которой не только обсуждаются самые важные проблемы психоанализа, но в то же время по-новому освещаются практически все вопросы психоаналитических исследований, представляет особенную трудность для рецензента, даже если ограничиться ее беглым обзором. С таким богатством ему только и остается осуществить отбор, в котором неизбежно будет присутствовать элемент субъективного интереса. Быть может, опасности подобного рода удастся избежать или, по крайней мере, уменьшить ее в том случае, если представить материал в соответствии с основными проблемами работы.

Фрейд начинает ее с вопроса о том, в чем состоит различие между торможением и симптомом. Эти понятия, несомненно, имеют много общего в своей основе: существуют торможения, которые одновременно являются симптомами, и симптомы, которые в основном представляют собой торможения, однако эти понятия полностью не совпадают друг с другом. Что же такое торможение? Фрейд описывает различные виды торможений и в своем обзоре результатов аналитической эмпирики выделяет три механизма. В первой группе случаев причиной торможения деятельности является значение этой деятельности. Когда она носит сексуализированный характер, то есть приобретает для человека сексуальное значение, или в том случае, когда это значение (которое, естественно, может иметь место в любом случае), оказывает сильное давление, эта деятельность подчиняется защитным мерам, соответствующим ее сексуальной значимости.

Во второй группе торможение зависит не от значения деятельности, а от возможности достижения ее реальных результатов: человек, который испытывает потребность в наказании, должен отказаться от действия, которому мир или судьба обеспечат успех. Торможение деятельности помимо влияния со стороны ее значения и возможных результатов может, наконец, возникнуть и в результате общего ослабления Эго. Избыточное поглощение, которое имеет место в случае печали, или избыточные потери для поддержки процесса вытеснения в целях сохранения лабильного равновесия ослабляют Эго и делают его неспособным для выполнения других задач, затормаживая его при столкновении с ними.

Само собой разумеется, все эти случаи относятся к ограничениям Эго-функции, которые, таким образом, можно считать основой торможения. Здесь мы находим первое отличие торможения от симптома, так как симптом невозможно описать как процесс, протекающий в Эго.

Эти вводные замечания подводят нас к первой фундаментальной проблеме работы — к вопросу о границах между Эго и Ид и выяснении роли обеих систем в любом психическом акте. Под границей в данном случае имеется в виду граница между инстинктивными и целенаправленными процессами: между слепым движением, с одной стороны, и выбором подходящих средств для отдельных целей — с другой, а эта целенаправленность должна быть не только объективно приемлемой, но и действенной для мира психики. Это граница между «владением» и контролем. Искомое различие заключается не в том, что Ид считается источником происхождения одной группы психических явлений, а Эго — источником происхождения другой; цель нашего поиска скорее заключается в том, чтобы определить и отметить соответствующим образом роль обоих в каждом явлении. В этом заключается отличие взглядов автора от взглядов А. Адлера: для последнего все психические процессы объясняются исключительно на основе Эго, а невроз и характер, по его мнению, обладают лишь целенаправленностью. Но даже концепция противоположного характера, потенциально возможная демонологическая теория психической жизни, не может объяснить факты. Фрейд решительно отвергает любую попытку философского упрощения проблемы в том или ином направлении: только точное эмпирическое исследование, проникающее в тонкости психологической структуры каждого психического акта, способно постепенно привести нас к ее решению. Границу между Эго и Ид можно найти лишь на основе многочисленных и методически исследованных наблюдений.

Нетрудно определить место этой проблемы в истории психоанализа. Первым достижением анализа было открытие Ид; Эго-психология существовала еще до появления психоанализа; а следующим шагом вперед стало открытие сил, которые влияют на Эго, ограничивая и формируя его. Формирование Эго этими силами способствовало открытию следующего объекта анализа — аналитической Эго-психологии, которая исследовала роль либидо в создании Эго. Теперь мы вплотную приблизились к третьей задаче — эмпирическому выделению сферы действия из двух систем.

В своей работе Фрейд рассматривает три явления, в которых Эго и Ид играют определенную роль, — страх, сопротивление и (менее подробно) регрессию. Может возникнуть вопрос, почему именно этим явлениям трудно подобрать соответствующее место. По той причине, ответим мы, что каждому из этих случаев присущи свои особенности. Если мы будем считать страх переживанием, то тогда не остается никакого сомнения в том, что перед лицом страха мы будем вести себя пассивно — ведь страх охватывает нас (поэтому в старой теории считалось, что источник страха не связан с Эго). С другой стороны, страх также обладает определенной функцией, ведущей к пересмотру или усилению самого первого сигнала о себе. В то же время Эго изначально считалось источником сопротивления: об этом говорили наблюдения за навязчивыми повторениями и негативной терапевтической реакцией, которые усложняли теорию и вынуждали также признать существование сопротивлений со стороны Ид и сопротивлений со стороны Эго- идеала. Что же касается регрессии, то в ее отношении дело обстоит так же, как и в отношении страха: возвращение либидо в прежнюю позицию выглядит на первый взгляд закономерной реакцией либидо на потери, и лишь при более тщательном рассмотрении становится заметной его функция защиты Эго. С этой группой проблем в работе Фрейда связана еще одна: результаты нового исследования страха создают предпосылки для более глубокого изучения проблемы определения вида невроза.

Основное внимание уделяется теперь обсуждению проблемы страха. С самого возникновения психоанализа существует теория происхождения страха, которая возникла на основе самого простого случая, доступного для наблюдения. В актуальных неврозах Фрейд обнаружил связь между проявлениями страха и нарушениями нормального течения либидо. Это открытие привело его к выводу, что страх во всех случаях появляется вместо подавленного удовлетворения, образуя продукт трансформации либидо и закладывая таким образом первый камень в фундамент теории страха.

В своей работе Фрейд ставит весь вопрос в зависимость от возобновленного исследования на основе двух тщательно изученных случаев фобии — истории «маленького Ганса» и истории Вольфсманна. Результат этих исследований ставит под сомнение универсальный характер старой концепции. В обоих случаях становится ясным, что страх не является результатом вытеснения, и не представляет собой продукт трансформации аффектов, которые были заторможены вытеснением, а предшествует вытеснению и фактически сам является причиной последнего. По своему содержанию этот страх в обоих случаях представляет собой страх кастрации. Если проследить дальше инстинктивные тенденции маленького Ганса, то можно сделать вывод, что он был вынужден опасаться наказания в виде кастрации, и его страх относился к реальным последствиям своих действий ввиду угрозы со стороны внешнего мира. В истории с русским дело обстоит несколько по-другому: его инстинктивные тенденции носили пассивно-гомосексуальный характер, и его страх перед потерей мужского начала был связан с их выполнением. В данном случае страх кастрации был внешним результатом инстинктивного удовлетворения или явлением, сопутствующим характеру инстинктивного удовлетворения; страхом перед мстительным внешним миром или перед давлением со стороны инстинктов, опасным для целостности личности. Общим для обоих случаев фобии является то, что этот страх при более подробном анализе оказывается предпосылкой и причиной вытеснения, а не просто его побочным продуктом. Этот вывод останется в силе, если предположить, что в процессе вытеснения страх может усилиться.

Современный психоанализ. Торможение и страх. Окончание.

Защитные механизмы

Плодотворные идеи Фрейда принесли богатый урожай в выяснении роли защитных механизмов, и в основном это произошло благодаря Анне Фрейд. Основа психоанализа защитных механизмов и психоаналитической Эго-психологии в целом была заложена благодаря пониманию того, что бессознательными являются не только инстинктивные влечения, но и отдельные части Эго и Супер-Эго. Сначала считалось, что бессознательный характер носят лишь влечения — по той причине, что они вступают в конфликт с идеями и стремлениями сознательной личности. Поскольку психоанализ — это психология бессознательного, то из этого следовало, что он изучает инстинктивные влечения, которые другие области знания не замечают или отвергают. Это не означало, что в Эго-психологии больше нет нужды, а лишь говорило о том, что психоанализ, как психология бессознательного, никак с ней не связан: Эго-психология относилась к тому, что в то время называли академической психологией, то есть к психологии сознательного. Фрейд в работе «Я и Оно» впервые ясно заявил о том, что отдельные части Эго также являются бессознательными за их связи с вытесненными влечениями посредством чего-то вроде «вины через ассоциирование». Невозможно одновременно вытеснить мысль и в то же время сознавать это, так как подобное знание настроит психику на поисковую работу и вытеснение тем самым окажется неполным. В «Я и Оно» Фрейд особо выделил, основываясь на «степени дифференциации внутри Я», то, что он сначала называл Я-идеалом, а теперь назвал Сверх-Я. В «Торможении, симптоме и страхе» это относится к деятельности Эго в более узком смысле слова.

Подобное развитие событий привело к выводу о том, что Эго не является областью, относящейся исключительно к сознательной психологии, а представляет собой в некоторых аспектах объект для изучения со стороны психоаналитиков как исследователей бессознательного. В работе «Торможение, симптом и страх» особо выделяется еще одно нововведение, которое указало путь к изучению защитных механизмов. Термином A bwehr (защита) Фрейд сначала обозначал то, что он впоследствии назвал «вытеснением»: позднее слово, более пластичное для описания этого процесса и будящее воображение, сделало ненужным предыдущий термин, и он исчез из литературы. Теперь Фрейд говорил, что вытеснение, будучи наиболее важным из «процессов, имеющих одну и ту же цель — защиту Я от требований влечений» (1926, с. 164), не является единственным из этих процессов; существуют и другие процессы подобного рода, такие, как изоляция, аннулирование, реактивное образование или регрессия. Поэтому Фрейд предложил снова ввести в употребление устаревший термин, чтобы вернуть его к жизни уже в качестве родового понятия, обозначающего все эти техники, где вытеснение будет лишь одним из элементов этого класса понятий.

Эти два новых положения — (частичная) бессознательность Эго и существование различных реакций на вызовы инстинктов — открыли путь для развития психоанализа защитных механизмов, в котором больших успехов добилась Анна Фрейд (Freud, A. 1946).
Защитные механизмы стали очень популярными не только в психоанализе и психиатрии, но также и в смежных с ними областях, таких, как социальная работа и образование; мы часто можем слышать, как у человека проявляются «защиты» при кратковременном контакте (фактически, в ходе нескольких интервью).

Вальтер Ратенау сказал однажды, что популярность, как правило, основана на недопонимании. Популярность защитных механизмов основана сразу на двух неясностях. Во-первых, под «защитой» часто понимают способы, посредством которых люди защищаются от боли и фрустрации в социальных отношениях 2, а также стратагемы3 и уловки, к которым они прибегают в борьбе за существование и овладение позицией (короче говоря, то, что описывал и изучал Альфред Адлер и его — сознательные и бессознательные — последователи). Во-вторых, считается, что при сосредоточении внимания на защитных механизмах можно не учитывать проявлений сексуальности, которые давно являются объектом внимания со стороны психоаналитиков.

Оба эти мнения основаны на неправильном понимании сути дела. Защитные механизмы в понимании Фрейда или Анны Фрейд — это не стратагемы в конкурентной борьбе за место на рынке; они представляют собой реакции на внутреннюю опасность. Поскольку подобная опасность возникает под влиянием инстинктивных влечений, работа с ней не может отвлечь внимание от инстинктивных влечений, защитой от которых являются эти механизмы, и уменьшить значение инстинктивных влечений для человеческой патологии и человеческой судьбы.

Пастер и Кох обнаружили микробов-возбудителей болезни и в результате стали основателями бактериологии. Сначала думали, что контакт с этими микроорганизмами является не просто необходимым, но и достаточным условием заболевания, его профилактика заключается в избегании подобных контактов, а лечение — в разрушении этих микроорганизмов. Позже было обнаружено, что клиническое заболевание зависит не только от присутствия определенной бактерии или вируса, но и от состояния организма-хозяина; контроль же над вызванным микробами заболеванием включает в себя сложные проблемы равновесия. Эти достижения положили начало иммунологии, однако они не означали, что теперь можно забыть о нападениях микроорганизмов; они означали лишь, что те, кто работает с инфекционными заболеваниями и занимается их контролем, должны изучать и принимать во внимание как возбудителей болезни, так и реакции хозяина.


Анна Фрейд изучала защитные механизмы, то есть стереотипные, или автоматические, реакции Эго. Они представляют собой разновидность фиксации Эго, аналогичную либидинозным фиксациям. Они стандартизированы, носят повторяющийся характер, и, таким образом, их можно некоторым образом предсказывать. Более того, как показала Анна Фрейд, каждый индивид пользуется лишь ограниченным набором защитных механизмов и ведет себя в соответствии с этими паттернами также и при столкновении со своими аффектами. По этим причинам защитные механизмы, так же, как либидинозные фиксации и сексуальные фантазии, носят индивидуальный характер.

В таком случае в задачу психоанализа индивида входило теперь не только изучение его влечений и изучение опасностей, которым он подвергается, но и изучение его специфических реакций на эти опасности.

Это привело к появлению нового подхода к сопротивлениям. До этого сопротивление, в соответствии со значением этого слова, считалось лишь препятствием, мешающим развитию анализа, и поэтому его нужно было устранить или подчинить себе.


Последнее заявление нуждается в пояснении. Прежде всего нужно сказать о том, что о необходимости сопротивлений известно давно, и результаты, достигнутые без преодоления значительных сопротивлений, когда пациент с готовностью откликается на предлагаемое аналитиком сотрудничество, носят эфемерный характер; они, как впоследствии говорил Фрейд, сравнимы с «написанным на воде» (1937, с. 241). По этой причине в литературе отмечалось, что «преодоление подобных сопротивлений является основной функцией анализа» (Freud 1916/17, с. 291).

Кроме того, было хорошо известно, что эти сопротивления дают ценную информацию, о чем Фрейд писал примерно там же, где находится только что процитированный отрывок: К сопротивлениям подобного рода нельзя относиться только отрицательно. В них содержится так много ценного материала из прошлого пациента, и они столь убедительно возвращают к нему, что становятся одним из лучших средств поддержки анализа в том случае, если при помощи совершенной техники ввести их в нужное русло (там же, с. 291).


Таким образом, информация, источником которой, по мнению Фрейда, служат сопротивления, представляет собой материал из прошлого пациента, а не работу Эго. О последнем,Фрейд чуть дальше говорит следующее: «Для борьбы с изменениями, к которым мы стремимся, мобилизуются черты характера, особенности Я. Мы считаем, что эти черты характера сформировались под влиянием невротических детерминант как реакция, направленная против его устремлений. Здесь мы вплотную подходим к тем чертам, которые либо совсем не проявляются в нормальных условиях, либо проявляются в них не так явно, и которые поэтому можно считать латентными. Мы знаем, что эти сопротивления должны проявиться открыто, и мы испытываем разочарование, если не можем заставить их сделать это и показать их пациенту» (там же, с. 291).

Современный психоанализ. Психоаналитическая психодрама

Симона Даймас в своем вводном докладе задается вопросом: «Появились ли за последние годы в индивидуальной психоаналитической психодраме новые технические модификации?» Ее ответ скорее отрицательный.

Но так ли это на самом деле? Разве психоаналитическая теория, на которой базируется концепция индивидуальной психоаналитической психодрамы, не претерпела за последние годы, по крайней мере во Франции, глубокие изменения? Разве мы сами, наш опыт не обогатился за последние годы опытом наших успехов и неудач? Вопрос, на мой взгляд, должен быть поставлен следующим образом: «Каким образом новые достижения психоаналитической мысли повлияли на психоаналитическую психодраму и на способы нашей работы?»

В октябре 2000 г. в Ля Сальпетриер наша группа, в состав которой входили Симона Даймас, Патрик Делярош, Кристиан Флавини и мн. др., демонстрировала фильм, созданный в 1965 г. Мы могли наблюдать совместную работу в одной психодраматической команде Сержа Лебовиси, Рене Дяткина, Моник Курню-Жанин и других известных психодраматистов. Благодаря фильму можно убедиться, что, хотя сегодня в наших технических приемах и теоретических предпосылках появились заметные отличия, основная фрейдовская парадигма осталась неизменной.

Сегодня в работе психоаналитика ведущую роль играет отслеживание процесса контрпереноса и влияния на процесс собственного ментального функционирования. Особенно это важно для последователей В. Биона и Д. Винникотта. Собственная способность аналитика к символизации, базирующаяся на способности к превращению ß-элементов в а-элементы, на зрелом функционировании ос-функции и функции Я, соединенная с вниманием к контрпереносу, описанным Винникоттом в статье «Ненависть в контрпереносе», позволяет нам переосмыслить психическую работу, происходящую во время психоаналитического лечения. Использование контрпереноса в психоаналитическом лечении, как и в индивидуальной психоаналитической психодраме, представляется сегодня такой же необходимостью, как и работа с переносом.

Необходимостью для тех, я бы добавил, кто так считает. Аналитики каузальной школы (Ecole de la Cause) и Ж. А. Миллер видят в такой работе только напрасную трату времени. (Отсюда короткие сеансы.) Работа с контрпереносом позволяет лучше распознать скрытые от осознания части психической жизни пациента, его не поддающиеся ментализации и символизации зоны страдания и боли. Действительно, как нам известно, психические конфликты, которые являются источником страданий анализанта, не могут не найти своего отражения в психической деятельности аналитика. Аналитический процесс порождает у обоих участников аналитической пары «ощущение вовлеченности во все стадии соединения и разъединения» (Бокановский, 2004).

Оба субъекта психоаналитической ситуации — здесь мы добавляем: все субъекты, включенные в психодраматическое действие,— могут под воздействием трансферных процессов одновременно ощутить, как писал Ференци, мгновенную дезориентацию, деструкцию, дезинтеграцию в интимной глубине своей «бесценной» психики.
Тьерри Бокановский в одной из своих последних работ (доклад на тему «Аналитический процесс» для Конгресса франкоязычных психоаналитиков в Милане, 2004) писал следующее: «Активизация сопротивлений делает возможным переход на новый уровень и на обретение новых «психических областей», содержание которых невозможно спроектировать и описать заранее. Безусловно, в них присутствует связь с прошлым травматизмом или ранними психическими конфликтами. Эти психические области были исключены из пространства психического удовольствия, секвестированы, инкапсулированы или подвержены форклюзии, что обрекает субъекта на жизнь в состоянии утраты самого себя. Именно в момент поиска и нахождения этих областей, их освоения и включения во взаимодействие с давно знакомыми происходит то, что можно назвать процессом трансформации».

Перенос через проекции пограничных пациентов — это хороший пример деструктивного процесса, с которым приходится сталкиваться и психоаналитику, и психотерапевтам индивидуальной психоаналитической психодрамы во время лечения. Пациенты с нарциссической идентификацией часто имеют потребность символически предъявить наиболее деструктивные элементы своей психики. Они осуществляют это, заставляя аналитика испытывать страдания, аналогичные собственным, тем самым создавая пространство разделенного опыта. Когда такой перенос полностью сформирован, он позволяет обрести новый экономический статус прошлому архаическому травматическому опыту.

В страданиях анализанта, затрагивающих области идентичности и нарциссизма, проявляется потребность обрести ту часть себя, которую он до сих пор не чувствовал и не осознавал. В каком-то смысле анализируемый ждет от аналитика, чтобы тот стал, по словам Рене Руссийона, «зеркалом его негативного Я», отражающим то, что недоступно для его чувств и понимания. Субъект пытается реактивировать в аналитике чувства, которые он не смог пережить когда-то в своем прошлом, вследствие чего они были вытеснены за пределы его способностей к интеграции и символизации. С аналогичными клиническими проявлениями часто сталкиваются психодраматисты при работе с пограничными пациентами или с пациентами с тяжелой анорексией. Пациенты пытаются донести до нас серьезные страдания, тревоги, страхи уничтожения, с которыми они находятся в частичном контакте. Символизация в таких случаях, если она вообще присутствует, слаба и неэффективна. Место символизации занимают симптомы, непосредственно связанные с архаическими тревогами, пережитыми пациентами в прошлом и нашедшими свое отражение в настоящем через компульсивные суицидальные попытки или через попытки взять под контроль собственное чувство пустоты, например, посредством анорексии.

Индивидуальная психоаналитическая психодрама дает нам возможность в режиме совместной деятельности переработать аффекты, уровень напряжения которых временами достигает очень высокого накала. Наша рабочая группа регулярно пополняется молодыми коллегами. Они особенно тяжело переживают тревоги и многочисленные деструкции, предъявляемые пациентами на психодраматических сессиях. Недавно одна наша молодая коллега просто упала на сессии в обморок. Я вспоминаю случай, произошедший два года назад. Молодая женщина-стажер, присутствовавшая на сессиях в качестве наблюдателя, была вынуждена прервать свою стажировку из-за развившейся у нее идентификации с юной, переполненной тревогой и напряжением пациенткой, страдающей от анорексии, с которой мы в это время работали.

 

www.medik.dp.ua.
Все права защищены.
2008 год
Информационный портал о медицине и сопутствующих услугах. Справочник медицинских учреждений. Энциклопедия любви. Медицинская энциклопедия. Справочник лекарственных препаратов. Лекарственный справочник. Неотложная помощь. Неотложка. Стоматология. Медицинские рефераты.

var gaJsHost = (("https:" == document.location.protocol) ? "https://ssl." : "http://www."); document.write(unescape("%3Cscript src='" + gaJsHost + "google-analytics.com/ga.js' type='text/javascript'%3E%3C/script%3E"));